Я наивно полагал, что у меня есть время.
Но у меня его нет.
И никогда не было.
— Ты… ты видел… ты видел… — мой голос звучит как будто из-под воды, а зрение затуманивается влагой.
— Ты видел…
И теперь ты больше не можешь смотреть на меня.
— Брэн… — его слова обрываются, когда я выхватываю кусок стекла из его руки и прижимаю к своей шее.
Все происходит как в тумане, но быстро.
Не знаю, как я оказался на полу, захлебываясь собственной кровью и черными чернилами.
Чернил слишком много, они душат меня, затягивают в свои бездонные глубины.
И вдруг сильные руки обхватывают меня, и моя голова оказывается на твердой поверхности, а на лицо капает влага.
Давление на шею. Кровь повсюду. Во рту. На моей одежде. На его руках."
"Я вижу его сквозь мутный красный свет, мои веки почти закрываются.
— Малыш, пожалуйста… пожалуйста… — умоляет он прерывающимся голосом, и я вижу слезы в его прекрасных глазах.
Глазах, которые я превратил в пустоту.
Глазах, которые я уничтожил.
— Пожалуйста, не уходи, малыш, пожалуйста… не оставляй меня… пожалуйста… останься со мной… останься со мной… ты должен остаться со мной… — его губы касаются моего лба, носа, щек, рта.
Он что-то кричит в сторону двери, но я не слышу его слов из-за звона в ушах.
Я протягиваю к нему руку, желая в последний раз коснуться его волос.
Прости меня.
Слова на кончике моего языка, но из них не выходит ни звука.
Моя рука падает, когда чернила поглощают меня целиком.
Наконец-то все закончилось.
Глава 37
Николай
Когда я был молод, я понял, что мое восприятие мира отличается от восприятия других людей моего возраста.
Насилие бурлило в моих венах и ослепляло перед реальностью. Я видел жизнь сквозь красные линзы, и мне это нравилось. Нет, мне это чертовски нравилось.
Я гордился тем, что отличаюсь от других, что прохожу через испытания, к которым многие не осмеливаются подступиться. Я никогда не чувствовал себя подавленным своей ориентацией, своими предпочтениями или наклонностями.
Быть би — это не повод для стыда, как сказала мне мама давным-давно.
— Это отличает тебя от большинства, но ты всегда был особенным, сынок. Всегда, — сказал папа.
Я тоже всегда чувствовал себя особенным, как будто могу идти все глубже и глубже, все выше и выше, и ничто меня не остановит.
Впервые я не чувствую себя особенным.