Волна горячего воздуха опалила щеки. Я зажмурилась…
Грохот, крик, запахло паленым. Что происходит?
Удивительно, но я все еще жива, и Рон тоже; я чувствовала, как под рубашкой напрягались мышцы. Я распахнула глаза и ахнула: феникс лежал на земле в обугленной одежде и ошарашенно тряс головой, а Рон замер, подняв руки. В воздухе развеивалось защитное заклинание.
Мой дракон, с недоверием нахмурив брови, разглядывал собственные пальцы.
— Не смей! — завопил Лоер. — Не смей меня трогать. Это приказ!
Рон наклонил голову, словно прислушивался к себе, и лицо его светлело.
— Я больше не подчиняюсь твоим приказам, — медленно произнес он, точно сам не до конца верил тому, что говорит.
Сквозь кожу на руках начали выступать чешуйки: Рон оборачивался в дракона.
— Сдавайтесь! — крикнул он.
И это был уже не человеческий голос. Вой ветра, рокот горной реки, сход ледника с вершины, грохот разламывающейся земли — стихийная сила природы, непобедимая и несокрушимая, звучала сейчас в рыке дракона.
Битва замерла. Все — и враги, и друзья — точно завороженные воззрились на золотого дракона, расправившего крылья.
Вот один из гоблинов оглянулся на Эльма-старшего. Посмотрел на дракона. Пожал плечами и с размаха кинул изогнутые кинжалы на землю. Один за другим бандиты разоружались и поднимали руки.
И все бы хорошо, да только идиот Лоер решил, что последнее слово должно остаться за ним. Что же, дурость не лечится.
— Ты ему не достанешься! — заорал он.
И выдал себя с потрохами — даже толком не успел сваять огневик, как удар крыла втемяшил его в обломок стены. Я лишь мельком взглянула и отвернулась, зажав рот рукой. То, что сползло на землю, Лоером больше не было.
В наступившей тишине слышен был лишь полный отчаяния крик Эльма-старшего.
— Мой сын! Мой сын!
Так закончилась эта длинная ночь, которая казалась бесконечной.
Так избавился от проклятия род Ви’Тан. Теперь Рон свободен…
Я перевернула очередную страницу дневника и не знаю, стоит ли писать дальше.
Но теперь я дома, в Черном Ониксе. Я не услышала и слова упрека: ни мама, ни папа не вспоминают о том дне, когда я сбежала в академию против их воли. Папа сам пек для меня блинчики, а это почти подвиг с его стороны. Пока руки еще плохо меня слушались, даже пытался кормить с ложечки.
— Это уж перебор, пап, — заупрямилась я.