Этот человек разбил его сердце, не оценив сделанную им лодку?
Он говорил с чучелами на стенах, называя их глупыми кличками вроде Бонси, Рогач или Волосатая Рожа.
«Мне больше нет до тебя дела, — думал Томас, оглядывая в зеркало коридор и пробираясь потом в свою комнату. — Ты просто глупый старик, и мне плевать на тебя. Плевать, слышишь?» Но Томасу было до него дело. Часть его все еще любила отца и хотела пойти к нему, чтобы Роланд говорил с ним, а не со звериными головами.
Но другая его часть предпочитала подглядывать.
Глава 28
Вечером, когда Флегг принес королю Роланду бокал отравленного вина, Томас впервые за долгое время осмелился подглядеть за отцом. Тому была причина.
За три месяца до того, как-то ночью, Томас не мог уснуть. Он ворочался, пока часовой на башне не прокричал одиннадцать. Тогда он встал, оделся и, крадучись, вышел из комнаты. Через десять минут он уже заглядывал в берлогу отца. Роланд не спал и был сильно пьян.
Томас много раз видел отца пьяным, но не до такой степени.
Многие люди постарше Томаса думают, что старость — тихое время. Тихая мудрость, тихая ворчливость или даже старческий маразм. Они верят, что к семидесяти жар души превращается в угли. Но в ту ночь Томас убедился, что эти угли могут иногда вспыхивать ярким пламенем.
Отец в развевающемся халате быстро ходил из угла в угол. Его ночной колпак слетел и остатки волос торчали непричесанными космами.
Он уставился на голову рыси красными воспаленными глазами.
«Укуси меня! — прорычал он, опять заставив Томаса подскочить в своем укрытии.
Слезай оттуда, Крэйкер! Прыгай! Вот моя грудь, — он распахнул халат, обнажив волосатую грудь, и оскалился своими немногочисленными зубами в ответ на великолепный оскал рыси. — Давай, прыгай! Я удавлю тебя этими вот руками! Я вырву твои вонючие потроха!» Он стоял так какое-то время, с голой грудью и поднятой головой, сам похожий на зверя — на старого оленя, затравленного охотниками.