Неподходящий

Теперь они сидели впритык, соприкасаясь коленями.

— Я так поседею, — пробурчала Кира. В груди глухо билось встрепенувшееся перепуганной птицей сердце.

Горячая ладонь Сергея уже легла на ее колено, но замерла в неподвижности, отчего тонкие капроновые чулки вдруг превратились в плотные и колючие рейтузы (вроде тех, что Кира с ненавистью натягивала на себя темными зимними утрами в первом классе). Избавиться от них требовалось немедленно.

Пожалуй, сейчас отчаяннее Кира мечтала только об одном: почувствовать прикосновение рук Сергея кожа к коже.

Полноценного физического контакта хотелось до сухости во рту и зашкаливающего пульса.

До немеющих от страха перед неизбежным продолжением ног и пылающих в предвкушении наслаждения губ.

До сбившегося дыхания и головокружения, что лишь усилилось, когда случился новый долгожданный поцелуй.

Кира словно рухнула в омут, правда, с завораживающе теплой и чистой, едва ли не родниковой водой. Потерявшись в пространстве и времени, безыменная и беспамятная, теперь она заключалась в одних ощущениях.

В нежных и умелых прикосновениях сильных рук и чувственных губ.

Сергей целовал ее откровенно и свободно. Жадно. Не имея больше необходимости сдерживать себя ради спокойствия случайных прохожих или, собственно, Киры. В одну секунду едва касаясь ее рта своим, отчего на нервных окончаниях всполохами рассыпались приятные до невозможности искры, в следующую Сергей заходил на иной уровень контакта: влажный и бесстыдный.

Стремительность, с которой Киру захлестнуло совершенно бесконтрольное, всеохватывающие желание — у нее внутри как будто плескался нагретый солнечными лучами золотистый, полупрозрачный цветочный мед, — ошарашивала и лишала благоразумия.

Кира дрожала и плыла, когда Сергей поочередно посасывал ее верхнюю или нижнюю губу, когда кончиком языка он проходился от одного сверхчувствительного уголка к другому, когда вжимал ее всем телом в свое, вынуждая переползти к нему на колени.

Сковывающая движения юбка задралась до пояса, офисная блузка еще держалась на плечах благодаря единственной оставшейся в петлях пуговице, а Кира ничего не замечала.

В ушах стоял гул, сквозь который лишь изредка пробивались тихие, характерные для поцелуев и ласк звуки: шорох ткани, влажные причмокивания и пунктиром — дыхание: хриплое мужское и  томное женское.

Похныкивая от удовольствия и нетерпения, спиной Кира почти лежала на столешнице, с головой утонув в новых, запредельно ярких ощущениях.