Мы сидели на веранде, пили колу из одной бутылки, ели мороженое – снова одно на двоих. Разговаривали, смеялись, целовались… И так по кругу до самой глубокой ночи. Оставшись наедине, я и Дима наслаждались друг другом – словами, взглядами, прикосновениями. Присутствием. Пониманием, что он принадлежит мне, а я – ему. Разлука в три года сказалась – мы будто заново привыкали друг ко другу. Но происходило это быстро и так естественно, будто мы не виделись всего лишь несколько месяцев.
Мы гуляли в прохладе безветренной августовской ночи.
Перед нами вырос безлюдный берег озера, воды которого серебрила луна. Мы в обнимку сели на лавочку, и я положила голову Диме на плечо. А он то и дело дотрагивался до моего лица и волос – словно проверяя, не призрак ли я, не растаю ли во тьме? В каждом его прикосновении чувствовалась та самая нежность, от которой раненное сердце начинало сжиматься. А когда он произносил мое имя… Я замирала. Вздрагивала, прикусывала губу и забывала, как дышать. Будто в его голосе, произносящем «Полина», была заключена особая власть надо мной.
- Я не думал, что ты сделаешь татуировки, - прошептал Дима, жадно разглядывая меня в полутьме.
- Тебе не нравится? – нахмурилась я.
- Нет, наоборот. Красивые. Что они значат? – Он дотронулся до летящего вверх самолета на предплечье.
- Это символ того, что я не упаду. Буду лететь только вверх.
- А эта? – Теперь его губы осторожно коснулись созвездия на моей ключице. И по коже тотчас побежали мурашки.
- Символ вечности… Есть еще одна.
Я встала, немного задрала футболку – так, чтобы было видно ребра. И положила его горячую жесткую ладонью на последнюю, третью, татуировку. Самую свежую.
Дима осветил кожу экраном телефона. И сглотнул.
- Я буду любить тебя целую вечность, - прочитал он дрожащим голосом. – И цифры… Стоп. Это не цифры. Это даты. День, когда я… Умер. А вторая?
- День, когда не стало папы, - глухо ответила я. – Это два самых ужасных дня.