Посетила очередной педсовет, увидела довольное лицо завучихи. Собрала классный час – обсуждали и предстоящие экзамены, и выпускной. В конце февраля провела родительское собрание, темы те же: экзамены, последний звонок, выпускной. Вопросов была уйма, еле справлялась – вот что значит запустить.
Бабушка по-прежнему вопросов не задавала. Аля удивлялась ее сдержанности, думала: «Я бы так не смогла». Но ба есть ба. Она уверена, что, когда человек захочет, сам все расскажет.
Расскажет… Ох как Аля хотела поделиться с бабушкой своим счастьем, как хотела все рассказать.
Но трусила, трусила. Точно знала реакцию – никакой радости и никакой поддержки ее откровения не вызовут. Совсем наоборот – вызовут отторжение, неприятие, боль и обиду.
Знала, что скажет ба: «Неужели во всей Москве, в огромном городе, для моей внучки никого не нашлось, кроме этого бездельника, наглеца и выпивохи? Неужели мы это заслужили?»
Ба никогда не примет Максима, никогда.
В начале марта у Али вдруг прорезался зверский, нечеловеческий аппетит – мела все подряд и без остановки.
Не проходила и мимо булочной: слойки, ватрушки, сушки, ванильные сухари, мятные пряники. В общем, кошмар и ужас! Но чувствовала себя прекрасно, и настроение было отличное. Шла по улице, по потемневшему и опавшему грязному мартовскому снегу, поглядывала на голубеющее небо с еще холодным беловатым солнцем и напевала.
И еще очень хотелось спать. Спала бы с утра до вечера. Наверное, авитаминоз, все зевают – и ученики на уроках, и учителя в учительской, и все жалуются на весеннюю слабость.
Впервые ее вырвало прямо на улице, еле успела отбежать к урне.