Сказал себе, что живет в тихом и уютном, спокойном и надежном мире и ему незачем рисковать жизнью в кошмарной Пустоте.
Шанс уплыл, сгинул нырнувшим в ничто цеппелем, а в тихой Заграте стало холодно.
У Андреаса запершило в горле и линзы очков, кажется, слегка запотели.
— Сколько я вам должен?
— Как договаривались, синьор.
Да, договаривались и даже торговались, но алхимик совершенно не помнил, на какой сумме они сошлись.
— Мне кажется… — он кашлянул. — Мне кажется, этого будет достаточно.
И неловко протянул вознице один из полученных от Помпилио цехинов. Лучик утреннего солнца радостно сверкнул на золотой монете.
— Слишком много, — тихо произнес старик. — Мы договорились на две марки серебром.
— Неважно.
— Я достаточно зарабатываю, синьор, мне не нужна милостыня.
Именно в таких загратийцев влюбился когда-то Мерса, рядом с такими загратийцами он мечтал прожить всю жизнь, ради них выбрал своим причалом Альбург. Сколько же их осталось, таких вот загратийцев?
— Это подарок, — твердо произнес Андреас, глядя вознице в глаза.
И понял, что для него это действительно важно. Очень-очень важно.
Старик медленно протянул руку и взял золотой.
— Вы не должны стыдиться того, что уезжаете, добрый синьор. Вы поступаете правильно.
— Я чужак, но Заграта стала мне домом, — тихо ответил Мерса. — А я не смог для нее ничего сделать.
— Вы могли что-то сделать?
— Каждый из нас мог.
Старик улыбнулся:
— Вы хороший человек, синьор. И вы правильно делаете, что уезжаете.
Потом он выгрузил вещи, вернулся на козлы и поехал к воротам. Не оборачиваясь и больше не задирая голову.
Андреас долго смотрел ему вслед, нервно теребя пальцами полы дорожного пиджака, вздохнул: «Фатум, фатум…», протер очки и вернулся к делам насущным.
Старый возница имел все основания для восхищения: металлические мачты взмывали вверх метров на семьдесят, не меньше, но для алхимика их высота имела исключительно прикладное значение.