— Просто хотел почувствовать тебя ближе, — и он коснулся губами прядки моих волос, ещё утром уложенных в красивую причёску, а сейчас больше похожих на ворох соломы. — Я рад, что ты моя, что ты рядом со мной, Роника.
Я извернулась так, чтобы ему не пришлось напрягать пострадавшую руку, уткнулась в грудь дракона, поёрзала, устраиваясь поудобнее. И спросила тоненьким голоском:
— Ты ведь не сердишься на меня, правда?
— Не сержусь. Это же была не ты, а жрец, руководивший тобой… Интересно, — с каким-то хищным любопытством проговорил Дэйн, — каково ему было, когда его собственное оружие обратили против него? Когда грубо и бесцеремонно копались в его голове?
— Дэйн! — возмущённо пискнула я.
— Ладно, ладно. Побеседуем о хорошем. А может, и не только побеседуем, до утра много времени…
И после этих слов наши губы сошлись в поцелуе.
XV
Дэйн
На восходе солнца я проснулся раньше Роники и смотрел, как она спит у меня на груди — такая нежная, красивая, принадлежащая только мне.
— И правда зажило.
— Вместе с кровью, — поправил я Ронику и вновь притянул её к себе. Нестерпимо хотелось зарыться в её тёплую грудь, покрыть поцелуями всё её маленькое, совершенное тело, оставаться рядом с моей волшебницей целую вечность, ни на шаг от неё не отходить. Сейчас я бы и помыслить не смог о том, чтобы бросить Ронику в подземелье. Сказать ей хоть одно грубое слово. Или в чём-то несправедливо упрекнуть…
Как она могла спрашивать, сержусь ли я на неё, простил ли, когда сам был виноват перед ней? Я говорил себе, что был слеп и глух, и высокомерие по отношению к людям застило мне глаза.
— Люблю тебя, — сказал я Ронике, и мы снова принялись ласкать друг друга.
Моя нить пела согласно нашим желаниям. Я бы нескоро заставил себя оторваться от своей истинной пары, если б не письмо.