— Я появился как раз после того, как глава ордена отчитал Наньгун Яна, и в его доме собралась семья его жены из известных в Линьи зажиточных торговцев. Все кому не лень бранили Наньгун Яна на чем свет стоит, конечно, внутри него кипело раздражение, и тут он увидел меня. Откуда тут было взяться доброму отношению?
У госпожи Ван всегда было очень доброе сердце. Хотя она уже знала, что они с Мо Жанем не родственники, все равно от всей души сочувствовала ему и со слезами произнесла:
— Жань-эр…
Этот эпизод из прошлого был не из тех, что Мо Жань хотел бы воскрешать в памяти и обсуждать.
Сотни людей стояли на коленях по обе стороны от прохода к гробу этой покончившей с собой женщины и громко оплакивали ее кончину.
В негаснущей лампаде тлел ароматный китовый жир. Девяносто девять скрученных спиралью благовоний горели день и ночь. Ветер раздувал дым, накрывая всю округу пеплом и ароматом ладана.
Такая торжественная и помпезная сцена.
А как же его мама?
У феи музыки из Сянтаня были только рваные лохмотья, сняв которые, вряд ли удастся надеть вновь, и похожий на скелет исхудавший маленький сынишка, готовый ее оплакать.
— Если тебе на роду написан метр, не стоит просить о трех[259.6].
…Именно эти слова в гневе и отчаянии бросил Мо Жаню Наньгун Ян.
А затем под бдительным оком главы ордена и родителей жены этот человек безжалостно вытолкал своего незаконнорожденного сына за дверь, отказавшись признать его.
Когда умерла супруга Наньгун, ей был положен покрытый красным лаком и украшенный золотой росписью гроб, ароматизированные четки из агата, предохраняющий от тления саван из снежного шелка и атласная повязка на глаза, что защитит ее, когда в посмертии журавлиная стая унесет ее в обитель бессмертных.
После смерти Дуань Ихань над ее трупом пролил слезы лишь один человек. После ее ухода из мира живых не осталось ничего и, согласно словам Наньгун Яна, ей не был положен даже самый простой деревянный гроб из тонкой доски.