Вероятно, решив, что этот сон сейчас закончится, Чу Ваньнин закрыл глаза и, вытянув руку с красным следом от веревки, погладил Тасянь-Цзюня по щеке:
— Поверни назад, одумайся.
Казалось в самой глубине сердца что-то обрушилось. Тасянь-Цзюнь, не моргая, уставился на него. Словно тончайшая туманная дымка, растерянность и смятение накрыли его лицо.
Чу Ваньнин нахмурился:
— Не иди по этому пути, вернись… — у него перехватывало дыхание, — не иди дальше, — обхватив руками лицо Тасянь-Цзюня, он то всплывал, то опять погружался вновь в реку памяти двух прожитых жизней.
«Оно холодное словно лед. Если бы это было возможно, я хотел бы стать большой восковой свечой, что самой долгой и холодной зимней ночью на развилке дороги ждет твоего возвращения.
Я не знаю, как долго еще смогу гореть, но что, если у меня иссякнут силы, и я выгорю дотла? Если я погасну, а ты все также будешь брести в этом беспросветном мраке, отказываясь вспомнить прошлое и повернуть назад? Что же делать тогда?»
Пальцы Чу Ваньнина едва заметно задрожали. Он закрыл глаза.
Чу Ваньнин всю жизнь был одинок, ни родных, ни друзей, и не боялся уйти. Но все же почему-то он чувствовал безмерную вину при одной только мысли о том, что, возможно, ему не удастся согреть и без того застывшее сердце Мо Жаня, даже если он сожжет себя дотла, отдав ему весь жар своей жизни.
Еще один день уже хорошо. Может быть уже завтра лед растает. Этот мужчина повернет назад и, следуя за тусклым огоньком, что сияет вдали, сможет найти дорогу из беспроглядного мрака бесконечной ночи.
В следующие несколько дней из-за остаточного влияния заклинания Ши Мэя, которое наложилось на волнение, вызванное слиянием воспоминаний двух жизней, Чу Ваньнин больше спал, чем бодрствовал. Всякий раз, когда он просыпался, его разум пребывал в смятении из-за того, что все, что он знал и помнил было слишком фрагментированным и неполным.