Приходилось признать, что он и правда не подумал, что кровный контракт Наньгунов с горой Цзяо можно использовать подобным образом. Учитывая то, что он был пойман за руку и, можно сказать, связан по рукам и ногам, Ши Минцзин не посмел вести себя слишком нагло и самоуверенно, поэтому просто сказал:
— Убери от меня эту омерзительную тварь[268.1] и дай мне уйти.
Тасянь-Цзюнь демонстративно уставился на то, что сейчас сжимал дух демонического дракона. Насмотревшись, он с кривой усмешкой сказал:
— Тогда прежде ты должен пообещать, что больше никогда не достанешь при этом достопочтенном свою омерзительную хрень[268.
И без того донельзя рассерженный грубым вмешательством в его интимные дела, Ши Мэй совсем спал с лица, но все же угрюмо спросил:
— Что ты называешь омерзительным?
— То, что сейчас связано.
Чу Ваньнин: — …
Взглянув на связанного Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь нахмурился и изменил формулировку:
— То, на чем сейчас нет одежды.
Чу Ваньнин: — …
Все это звучало как-то уж слишком двусмысленно, поэтому Тасянь-Цзюнь, помахав рукой, пояснил специально для Чу Ваньнина:
— Этот достопочтенный не о тебе говорит.
— Мо Жань, ты и правда просто смешон, — не преминул вставить свои пять медяков Ши Мэй. После этого, сохраняя видимость хладнокровия, он накинул на плечи свой легкий банный халат и, подняв глаза на Мо Жаня, сказал:
— Ладно, теперь ты можешь убрать его с меня?
— Не так быстро, сначала выйди из комнаты и отойди подальше. Как дойдешь до заднего склона, заклинание само спадет, — с ленцой протянул Тасянь-Цзюнь.
Считают, бессовестные люди непобедимы, что уж говорить о Тасянь-Цзюне, который по части бесстыдства достиг недосягаемых высот[268.2] и уже давно не имел себе в этом равных.
После того, как Ши Мэй в ярости выскочил вон, в комнате снова остались лишь двое: почитаемый Божественный Император и уважаемый Бессмертный Бэйдоу.
Тасянь-Цзюнь подошел, протянул руку… и увидел глаза Чу Ваньнина, которые были колючими и враждебными, но еще и немного влажными. Похоже то, как резко император потянулся к нему, напомнило Чу Ваньнину годы заключения и издевательств, поэтому он почти мгновенно напрягся.
Тасянь-Цзюнь про себя печально вздохнул.