Неведомым образом это сооружение умело определять время, которое наступило в городе, и как раз сейчас, совсем скоро, должно было отметить это событие торжественным перезвоном.
Еще немного, еще чуточку… Диск сдвинулся на очередной вершок, над площадью прокатился тонкий серебряный звон, дверь в расписанную львами, деревьями и котами комнату распахнулась, и внутрь ворвался постельничий боярин Возрин:
– Новгородцы, княже!!! Новгородцы у города! Полки многие, тысячи и тысячи!
– Какие еще новгородцы, откуда? – Забывшись, князь вскочил, вскрикнул от боли и упал обратно.
"– Они охватили весь город, поставили сотни на дорогах, повязали идущих сюда крестьян и купцов, ныне же строят лагерь и туры осадные. Пытались стрелы метать в караульных, но ни в кого не попали. Стража затворила ворота и подняла мосты, ныне все бояре брони надевают и вооружаются.
– Проклятье! Неужели они проведали о смерти моего верного Афанасия? Откуда? – Князь оперся руками о подлокотники, с усилием встал, поморщился.
– Позволь помочь, княже! – кинулся к нему служка, попытался поддержать его под локоть, но великий князь решительно его отпихнул: – Я еще с ног не падаю! Ступай, вели кольчугу мою доставить, шелом и саблю персидскую.
Отрок кинулся исполнять поручение, а Василий тут же ухватился за спинку креста. Увы, но с ног он все-таки падал. Руки оставались крепки, но лихоманка жрала его бедра и колени. Правитель крепился, не желая показывать слабость – но получалось это далеко не всегда.
Князь Василий глубоко вдохнул, стиснул зубы и твердым шагом вышел из палаты, громко приказав ожидающим снаружи боярам:
– Коня и меч! Я еду к Боровицким воротам!
Слуги вынесли поддоспешник, кольчугу и наборный пластинчатый пояс, покрытый тончайшим рисунком из эмали по серебру.