Но прежде чем ввязываться в сделку – любую сделку, нужно понимать истинную цену того, что продаешь, чтобы не оказаться индейцем, обменявшим Манхеттен на ящик бус. Придумали ли здесь патенты? Позволят ли дочке или сыну трактирщика получить патент, и как долго он будет действовать? Кого об этом спросить? Эгберда? Могу ли я ему доверять? Вопросы, вопросы, голова скоро вспухнет от этих вопросов.
– Хорошо, куплю свечи, три пенса за фунт.
С виду щедрое предложение, сальные свечи стоят в два раза дешевле. Но выход стеарина из сала – не сто процентов и даже не половина.
– Девять пенсов за фунт. Свечи заберете на обратном пути, пока у меня столько нет.
Купец хохотнул.
– Ну ты задрала! Восковые пять стоят, а это сало, сама говоришь.
– Восковые в городе стоят семь. А таких вовсе ни у кого нет, кроме меня. И не будет еще очень долго. Не коптят, не воняют, горят долго и ровно.
– Много хочешь – вовсе ничего не получишь. Жадность – грех.
Я не стала спорить.
– Как вам будет угодно: ничего так ничего.
В самом деле, получится заработать дополнительно – не откажусь, но я не отец Федор, о свечном заводике не мечтаю.
Чем я и занялась, помогая Джулии разлить и разнести по столам миски с супом, в каждой из которых красовались две половинки яйца. Пирожки разложила на две тарелки, расставив по центру стола.
Какое-то время слышно было лишь, как стучат ложки о тарелку да прихлебывают суп люди. Потом я отвлеклась на Эгберда и остальных, тоже появившихся в трактирном зале. Подать еду, кружки, налить пиво. Я же обещала кормить их так же, как семью и постояльцев.
– Хозяйка, – окликнул меня купец, кладя ложку на стол.
Я обернулась на Джулию, та показала палец.
– Шиллинг на всех.
На стол передо мной легла серебряная монетка.
– А это тебе за добрую еду. – Рядом с ней появился медный пенни. – И вот еще. – Еще одна серебряная и шесть медных монеток легли на доски стола. – Сделай нам к утру таких же лепешек, по фунту на человека. Необязательно горячих, а чтобы в дороге пожевать, не останавливаясь.