Пауза затянулась, и Эрилин уже подумала, что он не ответит, и решила не настаивать, но тут Гэбриэл заговорил сам:
— Никто не должен умирать из-за меня. Никогда больше.
В его голосе была неприкрытая боль. А ведь принцесса даже представить себе не могла, что Гэбриэл Хортон может быть уязвимым.
Она собралась с силами, чтобы задать следующий вопрос.
— Ты поэтому ушел из сатанидов?
Он хмыкнул.
— Знаешь, принцесса, ты заставляешь меня слишком много говорить.
— Я никому не расскажу, — пообещала Эрилин, а потом задумалась, что именно она не расскажет: то, что он с ней много говорит, или же заранее пообещала, что сохранит в тайне все, что будет произнесено сейчас.
Гэбриэл бросил на нее оценивающий взгляд, видимо, думая о том, потом кивнул, показывая, что верит ее словам.
— Когда выговоришься, становится легче, — сказала Эрилин. — И что-то мне подсказывает, что тебе редко это удается.
Он усмехнулся, и из-за угрюмости снова появился привычный ей Гэбриэл.
— Не люблю жаловаться и разводить нюни.
Принцесса пожала плечами.
— Иногда нужно жаловаться, чтобы не сойти с ума.
Эрилин сама не любила жаловаться и терпеть не могла, когда ее жалели. Раньше. В последнее время она только и делала, что жаловалась Гэбриэлу и радовалась его утешению.
Свеча, наконец, догорела. Пламя дрогнуло и потухло. А когда комната погрузилась в кромешную темноту, он все-таки заговорил.
На улице было еще совсем темно и холодно, когда их разбудили.
К концу экзекуции, которую Сентас Рей называл «всего лишь разминкой», Гэбриэл еле держался на ногах, но еще не проиграл ни в одном поединке. Несколько минут назад Алехандера унесли, потому что он потерял сознание от усталости, остальные еще держались, у Дерика заметно подкашивались ноги.
Подобные тренировки проходили каждое утро, но никогда с такой интенсивностью, сегодня учитель не позволил даже отдышаться, не дал выпить ни глотка воды.
— Разминка закончена, — объявил Сентас Рей, — построиться!
Четверо учеников выстроились в ряд, Алехандер, видимо, еще не пришел в себя.
Когда они начали обучение, их было десять, каждому учителю доставалась группа из десяти мальчишек от трех до пяти лет, которых он должен был воспитывать до семнадцатилетия.