Я лежала в постели, положив голову Антону на грудь, и от нахлынувших чувств в глазах появились непрошеные слезы.
– Что с тобой, Катя? – чуть приподнялся на локтях он. Тропинин очень четко ловил эмоции, и если к большинству людей был неприлично холоден, то ко мне был чуток. Даже признался как-то, что, когда я заплакала в парке – еще во время игры, – он чуть с ума не сошел.
– Если я заплачу, не пугайся, – попросила я тихо, вставая и садясь в кровати. – Просто… грустно стало.
– Не думай об этом, – сказал Антон, явно поняв причину моей грусти.
– Все так сложно, – выдохнула я, уже ненавидя расставание.
– Все просто, – возразил он, сев рядом. – Катя, это ненадолго. И решаемо.
Он говорил спокойным мягким тоном профессионального психотерапевта, приводя вполне логичные доводы: расставание наше временное, мы имеем возможность общаться каждый день, и встретимся снова – еще много раз.
Почему именно мы? Почему именно нас разделяет пространство?
Хорошо, что не время.
– У каждого свои испытания, – словно прочтя мои мысли – в очередной раз! – сказал Антон, обнимая меня за плечи. – А счастлив тот, кто проходит их, девочка моя.
– Я знаю. Но… Как я раньше жила без тебя, – прошептала я, прижимаясь к нему.
– Думаю, плохо, – все также не страдал от недостатка самооценки Кейтон.
Наше прощание после столь бурной встречи казалось настоящей пыткой. С утра у меня жутко болела голова, говорить не хотелось, есть тоже не хотелось, вообще ничего не хотелось. Но нужно было собирать вещи и ехать в аэропорт.
"Больше всего было жалко оставлять букет роз, подаренных Антоном. Они так и остались стоять на журнальном столике – шикарные, алые, как кровь, одинокие.
Улетали мы из одного аэропорта – рейс Антона был на четыре часа позже моего. После регистрации он проводил меня до паспортного контроля, и мы долго стояли в обнимку, ничего не говоря и просто держась друг за друга.
Казалось, совсем недавно в душе пела весна, а теперь роняла свои золотые листья багряная, как разбитое сердце, осень. Прощанье – всегда боль.