Для него же святыней являются только банкноты, только набухающие счета, а не человек.
— Чего тебе не хватало? — забрал у Раевского ключи от машины, закинул сестру на переднее сиденье и быстро запрыгнул на водительское, вовремя схватив беглянку за локоть. — Сиди и не дёргайся. Я на этот вечер забуду о том, что ты натворила, и побуду старшим братом.
— Забудешь? Левон, ты серьёзно? — Нина рыдала, билась в истерике, лупила ладонями по обивке салона, периодически замирая, чтобы набрать воздух. — Не обманывай себя! Не надо тут строить из себя святошу! Как ты вообще умудрился дело-то своё раскачать с такими принципами? Ну нет идеальных людей, ну не бывает, Левон! Ты и твоя недотрога-женушка — раритет, вымирающие особи.
— Нина, что за мусор у тебя в голове? Почему все причинно-следственные связи нарушены до уродства? Ты вообще кто? — я из последних сил сдерживал удушающую ярость. Понимаю, что если отпущу её сейчас, то Нино без зазрения совести побежит обратно! — Люди предают, только когда сами ничего не могут добиться.
— Хватит читать мне мораль! — сестра сжимала ладонями горло, пыталась остановить слезы, заглушить рыдания. — Откуда ты такой правильный? Специально? Чтобы показать, какая я мразь?
— Мы вроде в одной семье выросли, одними родителями деланы, но ты отчего-то вечно бунтуешь против всех правил!
— Да, выросли, а любили ли нас всех одинаково? — с вызовом выплюнула Нина и отвернулась к окну. Она прятала слезы, чтобы не дать повода пожалеть себя.
— Нет, конечно… Я сколько себя помню, столько наша семья и крутится вокруг тебя и твоих желаний. Нин, ответь честно, тебе Петров для чего? Вот что в нём такого особенного? — я настроил навигатор на адрес, полученный от Леонтьева, и покатил по вечерним сумеркам.
Истерика сестры стихала, она уже вяло всхлипывала, продолжая смотреть в окно, но только не на меня.
— Левон, ты слепой? Он же единственный, кто рассмотрел во мне женщину.