— Вас готовят к операции, — отвечает одна из «масок», и мне даже удаётся сосредоточиться на её глазах. — Хирург придет через минуту и начнём.
— Я сама собиралась… я хотела…
— Не волнуйтесь, Виктория, кесарево сечение никак не сделает вас плохой мамой. Воды отошли, но у вас отсутствует родовая деятельность, вы просто не в состоянии. Так что было принято решение родоразрешать путём кесарева сечения.
Пусть так, только бы всё было хорошо. Захар бы хотел этого. Я справлюсь ради него и малышки.
Люди в операционной приходят в более активное движение, и у стола я наблюдаю ещё двух врачей.
Никаких вертолётов, странных видений, тумана и прочего мне не видится. Тишина и пустота. Ничего. Кажется, будто я закрываю глаза под действием наркоза и уже спустя несколько секунд чёрного вакуума меня тормошат.
— Виктория, вы меня слышите? Просыпайтесь!
Выныривать сложно. Меня кружит и тошнит. А ещё вместе с этим хочется есть. Сладкого почему-то. Зубы стучат, тело колотит. Очень холодно.
— У вас дочь. Два килограмма шестьсот грамм, рост сорок шесть сантиметров. Здорова, хотя недоношена. Отойдёте от наркоза, её принесут кормить.
Волосы на висках становятся мокрыми от слёз. Дочь. Моя Полина. Наша с Захаром…
— Хочу увидеть её, — никогда мне не было так сложно говорить.
— Позже, сейчас надо поспать.
Всё это врач-анестезиолог говорит, пока меня куда-то везут на каталке, а потом командует медсестре, называя дозировку лекарства. Она что-то вводит в болтающуюся рядом с каталкой систему и я снова отключаюсь. И снова в темноту. Но уже не такую глухую, как мне кажется.
А вот просыпаюсь под тихий писк монитора, отсчитывающего мой пульс. Свет в палате приглушён, светлые бумажные жалюзи на окнах опущены.
Наверное, монитор дал какой-то сигнал, когда я проснулась, потому что стоит мне пошевелиться, в палату тут же входит медсестра.
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает, внимательно вглядываясь в моё лицо.
— Нормально, — морщусь, но всё же чуть подтягиваюсь на постели. — Горло саднит.
— Это из-за трубки. Пройдёт.
— Мне обещали принести дочку.