Чтоб потом никто не домахался.
— Я… Даже не знаю, что сказать…
Вообще-то, бля, не в этом дело. Так-то я и сам бы со всем, что Альбиносу отдал, разобрался бы. Но… Это очень странное чувство, — когда кто-то что-то для тебя сделал. Просто так. Даже без просьбы. И тем более, когда не должен. И когда можешь положиться на кого-то, как на самого себя, — именно так я и чувствовал, когда доверял ему жизнь Светы. Странное чувство. Незнакомое. От которого щемит в груди.
— Ничего не говори, Арт. Ты выздоравливай. Чтобы как новенький был, когда мы торжественно отель будем открывать.
— Спасибо. Ты, Андрей, — реально, — брат, которого у меня никогда не было. И слово даю, — я сделаю для тебя все, что смогу. Всегда. Заночуешь у нас? Мерзко там, на дворе.
Домашним становлюсь, да. У камина хочется сидеть, а в ноябрьскую слякоть и носа не высовывать. Так скоро еще и на правильной скорости ездить начну.
— Свету за меня целуй. Скажи, чтоб не хлопотала. Не останусь, и ужин она зря колдует.
— Уже едешь?
— Пора. Еще пара дел есть неотложных.
— Андрей? — Светик, уже затянув почти наглухо свой самый длинный халат, вылетает, как только за Мороком закрывается дверь.
— Нет, ну, куда он? У меня же там кролик почти готов? Артур!
— Иди сюда, малыш. И выброси на хрен этот халат.
Сгорит у нас кролик. Вот — чует моя чуйка.
— Артур… — халат приходится снять самому, но она уже извивается всем телом, усаженная на мои колени, а я уже сжимаю ее соски, задыхаясь от того, как они твердеют и темнеют под моими пальцами.
— Покой меня убьет, малыш. Особенно, когда ты рядом, — прикусываю сосок, уже начиная рычать от ее трепетного, дернувшегося тела под моими руками.
Еще пытается что-то лепетать, но только откидывает голову и всхлипывает, когда я опускаю руку, раздвигая пальцами ее нежные, тут же задрожавшие от легкого прикосновения складочки, придавливая клитор, пульсирующий под моей рукой так жарко.
— Отпустить? — протискиваюсь двумя пальцами вовнутрь нее, ловя губами новый, уже громкий стон, от которого мурашки пробегают по венам.