И сердце перестает стучать… До армии, то есть?
— До?
— До, Ветка, задолго до… — тихо отвечает Ванька, и я не знаю, что дальше говорить…
— Мы хотели поговорить с тобой, Вет, сразу, как вернемся из армии, но… — Тим усмехается грустно, — не срослось…
— Вы хотели… — шепчу я, неверяще глядя то на одного, то на второго, — вы сразу хотели… так?
Если это так, то… То я не знаю даже… На что это похоже…
— Нет, конечно, — крутит головой Ванька, — ты чего? Мы дрались из-за тебя, решали, чья ты будешь… Но потом… Потом увидели тебя и, понимаешь, с ума сошли… Оба… И сейчас вот, тоже… А ты тогда нас кинула… И сейчас вот, тоже…
Я слушаю это признание с замершим сердцем, дышать тоже не получается.
И цепляет что-то, помимо общего безумия, конечно же…
Я старательно выискиваю это несрастание и уточняю:
— Решали, чья я буду? А меня? Спросить?
И, глядя на спокойные, опять-таки, одинаковые жутко усмешки своих друзей детства, понимаю, что мое мнение тут учитывалось бы в последнюю очередь.
Они уже все решили. Кто-то из них будет моим мужчиной. Делили. Как давно делили, даже знать не хочу, жутко становится, потому что я-то все эти годы… Искренне…
Нет, были, конечно, иногда какие-то странные позывы, руки их мне нравились, и прикосновения, как я тогда думала, братские… И вообще, я же не слепая и не полоумная, понимала, что мои друзья детства выросли из толстолапых щенят в очень даже залипательных парней, на которых вешались девчонки со всей школы.
И я ревновала, да, не осознавала, конечно, но ревновала, дразнила их ебарями-террористами…
Но все равно это было такое детство, такая наивность… С моей стороны, как теперь выясняется, а не с их.
Они, оказывается, давно уже поляну наметили, и только вопрос стоял, кому ее топать…
— Подождите! — осеняет меня, — так это из-за вас, значит, ко мне парни подходить боялись? И даже на выпускной никто не позвал? А я-то думала, потому что платье старое… И сама я страшная…
— Ты? — у них совершенно одинаково, опять же, вытягиваются лица, и мне остается только головой покачать, прозревая.