Зашелестели ветхие страницы, Павший принялся нашептывать и бубнить себе под нос слова на языке дроу – диалекте светлоэльфийского языка, более грубом и зычном, совершенно не ласкающим слух. Морщинка прочертила тонкую полоску на высоком лбу, посверкивающим капельками испарины. Дышать ему было трудно, а на плаще вновь начали проступать алые отпечатки-отражения полученных в бою ран. Мерно тикали напольные часы, с ними переплетался шепот Аэлирна, шорох страниц, далекий отзвук капающей воды, приглушенные, почти призрачные крики боли и мольбы о помощи.
Равномерные, едва не автоматические, они лишь усугубляли и так давящую на психику тишину, точно китайская пытка. Приложив ладонь к губам, Аэлирн глухо закашлял, закрыл глаза, слезящиеся от испарений серебра, от пыли, что слетала в его сторону со страниц книги. Но безумец упорствовал. Крик стал громче, мужчина дернулся и поднял голову, повел ладонью, и двери библиотеки и архива в одном с мерзким скрипом захлопнулись. Если бы не глубокая ночь, смотрящая в окна замка черными глазами, здесь бы уже была дюжина Темных, готовых защищать свои тайны до последнего вздоха.
Даже если они ничего о них не знали. Еще сто двадцать долгих щелчков секундной стрелки, восемьдесят разбившихся капель воды и столько же криков, и Аэлирн вновь уткнулся взглядом в витиеватые строки, провожая их пальцами, взглядом и едва слышным шепотом, шевелением бледных губ. С каждым щелчком, каждой каплей, мольбой о прощении, перелистнутой страницей, приближался рассвет, а Павший слабел и то и дело потряхивал головой, отгоняя что-то прочь.
Возможно, кого-то, кто пытался ему сопротивляться, загнать обратно вглубь сознания и тела, чтобы перестал делать свои «темные делишки». Одна книга отлетела прочь, Аэлирн принялся за другую, то и дело тяжко кашляя, хмурясь. Несколько раз он явно был на грани того, что бы вывернуться наизнанку. Первые лучи солнца пробрались в пыльные окна, поцеловали пол, стеллажи и только тогда, когда коснулись босых ступней Аэлирна, он дрогнул, встрепенулся, отложил книгу и, неловко ступая, направился прочь из башни, глухо кашляя в рукав плаща.
Темнота окутывала нас медленно, назло рассветным лучам, назло солнцу и всем суткам. Как окутывал глубокий, до боли знакомый голос.
– Ты прекрасна, моя госпожа. Ты себе даже не представляешь, насколько. В тебе кроется то, что никому из нас не понять и не осмыслить, не подчинить себе, – ядовито и сладко говорил мужчина, так интимно-близко, что судорогой сводило скулы.
