И на том же листе нарисовал условно, как всегда себя рисовал — большая голова, утопленная в плечах, короткая, растущая вширь борода и лоб с двумя залысинами.
— Прошу вас, налейте еще чашечку чаю, Мария Николаевна! — и звякнул чашкой.
Наташа окаменело сидела на стуле. Мария Николаевна пошла снова ставить чайник.
Борис обнял жену.
— Я так и знала. Как это все ужасно.
Потом взяла карандаш и сбоку на листе написала:
«Тебя арестуют».
«Я уйду из дома через полчаса», — написал. И нарисовал себя, кувырком летящего с лестницы.
Лист кончился, он разорвал его и поджег. Подождал, пока листочки догорели почти до кончиков пальцев, и сбросил в пепельницу.
Взял новый лист и нарисовал себя, бегущего по улице. Наверху страницы написал «Вокзал», показал Наташе и вошедшей Марии Николаевне. Теща поняла скорее, чем жена, кивнула.
— Прямо сейчас, — сказал Борис.
— Один? — сказала Наташа.
— Угу, — кивнул Муратов."
"Потом Муратов полез именно в тот самый чулан, который намеревался внимательно исследовать капитан Попов, и вытащил оттуда папку, в которой хранилось то самое, за чем приходил капитан.
Вытащил стопку изрисованных листков и пошел на кухню.
Мария Николаевна следовала за ним молча, но сочувственно.
Муратов вытащил из плиты железный лист, положил на него несколько листов бумаги и поднес спичку. Мария Николаевна проворно выхватила спички.
— Сколько раз я просила вас, Борис Иванович, в мое хозяйство не вмешиваться…
Он сидел на корточках на полу, занимая почти все свободное место на кухне, и смотрел на нее снизу вверх.
Потом он нашел в нижнем ящике комода парусиновые брюки, широченные в поясе и короткие, в чулане взял с вешалки старую соломенную шляпу, вещи покойного тестя.
— С ума сошел, с ума сошел… — твердила Наташа, а теща, показывая на телефон, — она, как и Борис, была уверена, что прослушивают, — громко сказала: — Борь, я на обед котлеток нажарю, да?
— Котлеток — это хорошо.
Еще через двадцать пять минут он вышел из дому. Бороду сбрил, но усы оставил. Волосы укоротил.