Костя очень удивился: на что тогда такая собака?
Оля немного встревожилась — действительно, ведь укусить ребенка может.
— Не укусить, а разорвать, — тихо поправила Марина.
Собака невозмутимо сидела на том месте, где ее застала первая команда.
— Оль, а ты ей какую-нибудь подстилочку дашь? — без церемоний перешла на «ты».
Попивши чаю, Марина сказала, что ей надо на часик выйти. Сказала собаке «лежать», и та легла на старое детское одеяло, выданное Олей.
Все время, пока девочка отсутствовала, Илья рассказывал Оле про этого Валентина Кулакова.
— Как ни странно, у нас есть одна, всего одна точка совпадения — это Сталин. Но он ненавидит его не за кровь, не за террор, а за надругательство над идеалами. У него довольно сложное построение какого-то многоступенчатого предательства: Сталин предал Ленина, но Ленин еще до того исказил Маркса, но, помнится, у Маркса какое-то недоразумение было с Гегелем, которого Маркс тоже понимал не совсем правильно, не по-кулаковски… А чтоб жизнь текла правильно, в соответствии с законом диалектического материализма, надо все привести к единому знаменателю, всюду внести поправки, а Сталина разоблачить как преступника против идеи социализма.
— Ну, это ты мне не объясняй, моя мать такая же, — заметила Оля.
— Ничего общего! Совершенно другая порода! Ей во что прикажут, в то и верит.
— Нет, моя тоже во что-то верит, — попыталась Оля защитить родительскую честь.
Илья фыркнул:
— Верит. В распоряжение начальства. Всем известно, как она на Пастернака гавкала!
Отношения между зятем и тещей были предельно четкими: они испытывали друг к другу стойкое отвращение. Не мог Илья простить Антонине, что она изгоняла Пастернака из Союза писателей.
Зато и теща видеть не могла зятька — вихлявого, невоспитанного. И смех его громкий был ей неприятен, и даже запах в уборной после него казался особенно противным. «Пахнет, как животное. Еврейский запах какой-то, — и каждый раз, входя после него в уборную, сжигала клочок газетной бумаги.