Циклическое время вращается, вбирая в себя все новое, и новое уже не отличается от старого, и идея авангарда себя изжила, потому что нет в культуре никакого прогресса, как в явлении окончательном и явленном…
— Сань, я давно хотела спросить, а вот это: «От земли отплывает фоно в самодельную бурю, подняв полированный парус…» — он что, не понимает?"
"— Что буря не самодельная, видимо, не понимает… — согласился Саня.
— Не беспокойся за него, он зато много другого, чего мы с тобой не знаем, понимает.
— Конечно. Но ты-то знаешь, что здешние все бури — только отражения, бледные тени тех, которые он назвал самодельными?
Они стояли посреди пустой улицы, отойдя несколько метров от дома, и разговаривали.
— Да, конечно, мы это знаем. А как ты его нашла? — спросил Саня.
— Выглядит счастливым, — вяло ответила Лиза.
— Ну, женщины, — хмыкнул Саня.
— Что, что я сказала не так? — забеспокоилась Лиза.
— Все так. По-моему, он выглядит усталым. И был сегодня необычайно молчалив.
Было очень скользко. Лиза взяла Саню под руку, и они осторожно пошли в сторону сабвея.
— Теперь всем стало ясно, что он гений. Ну, в русском смысле этого слова, не в европейском.
— Не поняла, что ты имеешь в виду, — забеспокоилась Лиза, привыкшая ловить с полуслова.
— Ну, не просто человек с божественным даром к поэзии или к музыке, а человек, который, как ледоход, идет впереди времени и разбивает стену, разбивает лед, прокладывает новую дорогу, и за ним уже могут плыть всякие маленькие корабли и лодки.
— Да, да, конечно. И как раз Тридцать вторая соната — прекрасное тому свидетельство. Она опережает всякое время, и бетховенское, и наше.
— Да, конечно, Бетховен гений.
Лиза остановилась:
— Ну, не со всем могу согласиться. Во-первых, и рондо, и скерцо, и все танцевальные формы были у Бетховена до самого конца.