Мы же сегодня вечером уезжаем в Тобольск, а как я, по-твоему, открытую банку упакую?
– Жмот ты, братец-кролик, – сообщила Ольга уже из ванной, с зубной щеткой во рту, – иди тогда в буфет, купи чего-нибудь. Не одним же хлебом завтракать.
– Ладно. Но чтобы к моему приходу обе были умыты, одеты и кофе чтоб сварили. – Митя выставил на стол литровую жестяную кружку.
– Есть, герр генерал! – козырнула Лена. А Ольга пробормотала из ванной полным зубной пасты ртом:
– Ишь, командир полка, нос до потолка!
В гостиничном буфете на втором этаже народу было мало.
Окно выходило на небольшую площадь перед гостиницей. Прямо у входа стояли милицейский «газик» и микроавтобус «Скорой». Митя увидел, как два санитара выносят из гостиницы носилки, на которых лежит человек, закрытый простыней до подбородка.
– Случилось что-нибудь? – спросил он сдобную молодую буфетчицу. – Там милиция и «Скорая».
– Случилось, – тяжело вздохнула буфетчица.
– Дочку одной нашей горничной нашли сегодня рано утром на пустыре, – тихо всхлипнув, сказала буфетчица, – изнасиловали девочку и убили. За матерью милиция приехала, чтоб везти на опознание, а у нее сердце не выдержало. Вызвали «Скорую», вот, увозят…
– О Господи… – прошептал Митя."
"– Девочке, Наташеньке, шестнадцать годков недавно исполнилось. Я ей кулончик подарила финифтевый, сердечко с розочкой, она так радовалась.
– Эй, Тамара Васильна, ты говори, да не заговаривайся, – послышался начальственный мужской голос из буфетного зала.
Митя оглянулся. За столиком сидел вальяжный толстячок в белой рубашке и галстуке и пил чай из стакана в подстаканнике.
– А мне бояться нечего! – подбоченилась Тамара. – Я правду говорю. В городе маньяк орудует, детей убивает, весной похожий случай был. Хоть бы в газетах написали, по радио объявили, чтоб люди детей своих не отпускали от себя ни на шаг! Так нет, молчат, будто ничего не происходит.