Яков смеялся, растерянно и удивлённо:
- Ты попал в гей-столицу мира, неужели ты не понимаешь? Здесь можно всё.
Поднявшись из подземного метро, которое Яков называл «наземным», Лев снова попал в удушливую духоту. Когда они там, внизу, проходили через рамки, Власовский приложил пластиковую карточку к зеленому кругу и маленькие дверцы распахнулись, пропуская их. Лев прошел первый, пораженный увиденным: что это ещё за фигня? Как она работает? Это даже не жетон, который попадает внутрь! Но он забыл спросить про чудо-карту: жара была такая, что мысли плавились.
- Здесь всегда так? – устало спрашивал Лев, плетясь за Власовским.
- Сегодня исторический максимум, - ответил тот. – Тридцать девять градусов. Такого не было никогда, так что ты везунчик.
Лев не чувствовал себя везунчиком: хотелось бы застать исторические события поинтереснее. Ну, не такие, как развал страны, а что-нибудь… Повеселее."
"Подняв голову, которую от жары тянуло к земле, Лев чуть ли не взывал при виде автобусной остановки.
- Серьёзно? Ещё автобус?
Когда он был ребенком, для него существовало два ада не земле: столовая после третьего урока и питерские автобусы в час-пик при тридцатиградусной жаре. Интересно, в сорокоградусную будут такие же ощущения?
- Десять минут, - утешил его Власовский. – И они с кондиционером.
Автобус вёз ребят по узенькой дорожке вдоль одноэтажных ресторанов, кофеен и магазинчиков. Они стояли, как аккуратные дома-коробки – почти совершенной квадратной формы.
- Не так я представлял себе Сан-Франциско, - проговорил Лев. – Или это Беркли?
- Это Окленд.
Лев разозлился: тут столько пригородов в десяти минутах езды друг от друга, а Власовский отправил его за тридевять земель?
Окленд напоминал Петербург схожей планировкой: домишки стояли вплотную друг к другу так, что не разберешь, где закончился один и начался другой. Только архитектура была совсем не питерской, а… уродской.
- На ней написано.
«Какой ты умный, Власовский, аж тошнит», - раздраженно подумал Лев, но вслух не сказал.