Шестифунтовая чугунная пушка весила семь-восемь центнеров, трехфунтовая — около пяти. Испанцы платили за первые сто флоринов, за вторые — шестьдесят. Я предложил Хансу ван Асхе шестьдесят и сорок. Готов был брать зараз по четыре шестифунтовых или шесть трехфунтовых. Он поторговался для приличия и согласился.
— Когда ты приплывешь в следующий раз? — спросил купец.
— Дня через четыре или пять, если погода позволит, — ответил я.
— К следующему твоему приходу я все разузнаю, а потом и куплю, сколько и какие скажешь, — пообещал Ханс ван Асхе.
— Для начала возьму пару шестифунтовок и пару трехфунтовок, — сказал я. — Проблема в другом. Где и как грузить их будем?
Вручную, особенно шестифунтовые, не так просто будет засунуть в трюм иола. Потребуется человек десять. Я потому и не заикался о пушках большего калибра.
— Здесь, на пристани и погрузим ночью, — заверил Ханс ван Асхе. — Горожане по ночам здесь не бывают.
— А чиновники со стражей не могут нагрянуть? — поинтересовался я.
— Вряд ли, но если вдруг прихватят нас, с чиновником я договорюсь, — заверил купец.
В двадцать первом веке с британскими чиновниками было труднее договариваться.
Ханс ван Асхе первым делом посмотрел накладную на сыр.
— У Рольфа Шнайдера брал? — задал он вопрос, хотя по накладной и так понял.
— Да, — подтвердил я и спросил в свою очередь: — Ненадежный человек?
— Наоборот, — ответил Ханс ван Асхе, но каждый круг сыра проверил.
Если не считать несколько помятых, придраться было не к чему. После уплаты пошлины оказалось, что я заработал тринадцать процентов.
— Англичане полюбили картины вешать на стены, — сообщил купец и добавил насмешливо: — Грязные пятна закрывают."
"Мы обговорили размер и количество полотен и цену, по какой Ханс ван Асхе согласен их покупать. Я не интересовался, почем сейчас в Роттердаме живопись для народа. Есть мысль вложиться в известных в будущем художников, но боюсь, что мои потомки, если такие будут, вряд ли сохранят полотна до двадцатого века, когда за них начнут платить серьезные деньги.