Ему весь вечер казалось, что, как только они останутся наедине, он первым делом снимет с нее платье и белье. Но получилось по-другому: захваченный новыми ощущениями, он не спешил. У него отняли зрение, сохранили только возможность чувствовать и осязать, переживая контраст между небрежной крупной вязкой шерстяного платья и виртуозным плетением тончайшего кружева.
Все у него забрали. Оставили только бездумное следование собственным инстинктам. Расстегивая пуговицы, словно отвоевывал желанное тело. Касаясь языком пылающей кожи, отнимал дыхание.
— Подожди… — Катя прервала поцелуй и чуть отклонилась.
Хотела стянуть с него одежду. Ей тоже нужно его коснуться. Чувствовать под ладонями горячую кожу, а не ткань рубашки.
Чуть царапая, провела ноготками по шее, ухватилась за ворот, начала расстегивать мелкие пуговицы. Трудно они поддавались непослушным пальцам, но с несколькими удалось справиться.
Прижалась губами к шее, лизнула ямочку между ключиц.
Дима тронул ее лицо и приподнял за подбородок.
— Мятная девочка.
— Какая? — с трудом распознавала смысл сказанных слов.
— Мятная. От тебя мятой пахнет.
— Почему?
— Не знаю, почему. Пахнет мятой, и все.
Коснулся губ, замер в миллиметре, ловя дыхание и ожидая, пока ее рот приоткроется для поцелуя. Катя улыбнулась, разомкнула губы, выдвинула вперед кончик языка, чтобы почувствовать всю сладость, которую Дима ей даст своей лаской.
Все у них сегодня получалось тягуче, с особенным упоением они целовались, а она — как будто обладала какой-то тайной порочной опытностью. Но ничто, кроме желания получать удовольствие от занятия любовью, ею не руководило.
Возбуждение сделалось нестерпимым. Забыв про пуговицы и рубашку, Катерина в судорожном порыве прижалась к Диме.
— Димочка, я тебе хочу… очень сильно… я соскучилась… — Сквозь ткань брюк чувствовала его возбуждение.
— Замолчи… — Не знал, то ли ей рот закрыть ладонью, чтобы не говорила такого, то ли за руки хватать, потому что они уже взялись за ремень.
Находился в таком состоянии, что почти себя не контролировал. Боялся, что, когда получит ее голую, растерзает. У него вместо крови — лава.
— Что у тебя за ремень? Не могу расстегнуть, — проворчала она.
— Я тоже не могу это развязать, — дернул кожаный шнурок.
— С этим вообще нет проблем.