Я старалась вести себя тихо, но, наверное, из-за боли вскрикнула. Он услышал, подошел – такой большой, просто великан в военной форме, наклонился надо мной и сказал: «Не волнуйся, девочка!» Подхватил меня на руки и отнес к себе в квартиру. У него была куча денег – достаточно, чтобы арендовать собственное жилье на базе. Солдаты, когда уходили в увольнительную, гуляли, делали много ненужных детей. Стюарт не имел никакого отношения к такого рода вещам. Ему квартира была нужна, чтобы сочинять стихи. Возиться со своими фотоаппаратами.
Она словно потеряла представление о времени и пространстве, отсутствующе уставившись в темные деревянные стены.
– Он взял вас к себе домой, – напомнил я.
– Целых пять недель он ухаживал за мной. Приводил врачей, покупал лекарства. Кормил меня, купал, сидел на краю кровати, читал мне комиксы – я любила американские комиксы, потому что отец всегда привозил их из своих поездок. «Сиротка Энни». «Терри и пираты». «Дэгвуд». «Блонди».
На шестую неделю я выздоровела. Он лег в постель и занялся со мной любовью. Теперь-то я понимаю, это была часть его болезни – он, должно быть, думал, что я ребенок, и это, наверное, его возбуждало. Но я чувствовала себя женщиной. С годами, когда я действительно стала женщиной, когда на вид я была уже точно не ребенком, он потерял ко мне всякий интерес.
"– Нет. Эти проблемы были у него изначально. Вам нет нужды взваливать ответственность на себя, – сказал я, хотя и не совсем искренне. Просто не хотелось, чтобы ее рассказ деградировал до слезливого сеанса самообвинения.
– Ну, не знаю… Даже теперь это кажется таким нереальным. Газеты, статьи про него, про нас… Он был такой добрый человек – мягкий, тихий…
Я уже слышал, как и других совратителей детей рисовали подобными красками.