Очень захотелось со всей силы, наотмашь, заколотить по столу, по стенам, выплескивая всю ярость и отчаяние. Словно все копившиеся до поры до времени как у него, так и у Арчегова чувства прорвали и его тщательно выстроенный волевой заслон, и стену безволия и безразличия его визави.
Ермаков тяжело опустился на топчан, с силой сжал виски и зажмурился. Перед глазами поплыли яркие пятна, в голове завертелись, закружились в давешнем безумном водовороте звуки и образы. Внезапный яркий свет превратил время в мгновение, пронзительное нечто наполнило собой все пространство, заглушая растворяющийся где-то вдалеке тягучий стон бубна…
Он не знал, сколько прошло времени: минута, полчаса, может быть, больше.
— Наверное, так и умирают! — Ермаков потихоньку приходил в себя. — Только как это возможно? Судя по тому, что я здесь живой… Значит… Я умер там!
От осознания этого на него навалилась такая пронзительная тоска, что захотелось выть и скулить.
"А здесь, в 1919 году, в штабном вагоне базового поезда дивизиона бронепоездов, умер Константин Иванович Арчегов.
— Цырен сказал, — он уже окончательно успокоился и попытался проанализировать все произошедшее, — душа испугалась и улетела! Я свою душу испугал, а его, Арчегова… Она сама испугалась.
Константин ощутил прежнее внутреннее напряжение, знакомое ему по моментам, когда он принимал единственно верное решение. Это было сродни задержке дыхания в момент прицеливания.
— Во-вторых, моя душа, ладно уж, будем говорить прямо, или как там еще называются все эти астральные, ментальные и тому подобные лабуды, не вдаваясь в подробности, разделилась с телом, — он потер лоб. — Так вот, душа отлетела и улетела туда, где были мои мысли. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, где они были.