Её губы приоткрываются, и с них слетает короткий испуганный звук.
Мать твою, мужик, приди в себя!
— Сейчас ты его разбудишь. Проследишь, чтобы парень не шумел. Оденешь потеплей и оденешься сама. Кивни, если тебе понятно.
Олеся конвульсивно передергивает плечами и, что есть силы, трясет головой. А потом чуть поворачивает и шепчет мне прямо в ухо:
— Здесь есть охранник и еще одна женщина.
— Они обезврежены. Действуй.
Нижняя челюсть Олеси плавно опускается вниз. Во взгляде мелькает ужас, причину которого я понимаю не сразу.
Я хочу, чтобы она боялась."
"Кошусь на часы. Дерьмо. Наша беседа слишком затянулась, и хоть я уверен, что нам ничего не грозит, не могу сказать, что мне это по душе. Я стараюсь думать о чем угодно, только не о мальчике, который спит, широко раскинув на постели руки и ноги. Да, о нем я стараюсь пока не думать.
— Эй, мой хороший. Вставай… Открывай глазки. — Малыш и не думает просыпаться.
Кое-как Олесе удается одеть ребенка. Она старается действовать быстро, но ее длинные пальцы так сильно дрожат, что не все получается гладко. В какой-то момент в молнию на комбинезоне попадает ткань. Олеся чертыхается и дергает собачку сильнее. Замок поддается.
— Сейчас у нас будет приключение. Мы… — она оборачивается ко мне, потому что не в курсе моего плана, и вопросительно вскидывает брови. Но, как я сказал, мы находимся здесь непозволительно долго.
— У тебя есть минута на то, чтобы одеться, — повторяю бесстрастно и, отделившись от стены, шагаю к кровати. На секунду мне кажется, что Олеся вступит со мной в спор. Но ей хватает ума этого не делать. Она подхватывает сына на руки и вместе с ним шагает к двери. Я качаю головой и протягиваю к ней обе ладони:
— Он побудет со мной. У тебя осталось… Сорок секунд.
Она стискивает зубы, но все же отдает мне сына и, пятясь, выходит за дверь.
Он почти невесомый… Мой сын. И ужасно серьезный.
— Привет, приятель, — бормочу я, чувствуя, как за грудиной вновь начинает печь, будто кто-то насыпал раскаленных углей мне в глотку. Все те блоки и все контроли, которые я с таким трудом выстраивал, слетают, будто их и не было. А на поверхность вырывается бурлящая во мне ярость.
— Мама! — зовет Дамир, и его маленькая губка начинает дрожать. — Мама!
Мой сын совсем не знает меня.