Но я упорно продолжаю травиться и дымить. Уж лучше чувствовать дурноту, чем жгучую горечь, которая, подобно хирургическому скальпелю, рассекает грудину.
Грановская танцует в паре метров от меня. Изгибается, как кошка. Красиво, плавно. Когда она, закрыв глаза и медленно вращая кистями рук, откидывает голову назад, ее пшеничные волосы елозят по пояснице. Есть в этом зрелище нечто чарующее. Нечто такое, что держит мое внимание в напряжении уже которую песню подряд.
Все же свалить из дома было правильным решением.
Однако, когда я вижу Грановскую, мое тщательно взращиваемое хладнокровие осыпается в крошево. Пульс учащается. Давление подскакивает. А чувства, которые я притуплял мнимым пофигизмом, толчком из нутра выбрасывает…. И все. Больше я не способен их контролировать.
— Тим, ты чего какой напряженный? — пальчики Вероники пробегаются по руке.
— Что? — я вздрагиваю, нехотя возвращаясь к реальности.
— Я говорю, расслабься, — она забирается на диван с ногами и, устроившись сзади, принимается массировать мне шею. — На тебе лица нет. О чем таком неприятном ты думаешь?
— Да так, о своем…
— Тим, ну скажи! — требовательно. — Может, я могу помочь?
— Забей, Веро, — цежу сквозь зубы.
— Ну как знаешь, — отвечает вроде спокойно, но я все равно слышу обидку, затаенную в голосе.
С Ланской все по-старому: она тщетно пытается разбудить во мне романтика, а я тщетно пытаюсь отыскать в ней то, что меня когда-то влекло. Но сколько бы мы ни вели задушевных бесед, как бы самозабвенно ни трахались, внутри меня ничего не оживает. Я ее разлюбил. И, походу, это бесповоротно.
Вероника отвлекается на разговор с подошедшей к ней подружкой, а я вновь прилипаю к Грановской жадным взглядом. Лера меня не замечает. Я бы даже сказал, игнорирует. Намеренно.
Встаю с дивана и двигаюсь в сторону импровизированного танцпола, на котором зажигают девчонки. Без понятия, что собираюсь делать. Плана нет. Я просто повинуюсь давно назревшему импульсу.
— Тим, в доме сиги курить нельзя! — передо мной возникает перепуганный Верещагин.