Батя устремляется дальше по коридору, а мы с Елизаветой остаемся один на один. Она шарит по больничным стенам абсолютно невидящим взором, в котором читается панический, почти животный страх.
— Садитесь, — осторожно подталкиваю ее к пластиковым креслам.
Заторможенно кивнув, она опускается на сидение и складывает руки на коленях. Ее ладони ходят ходуном, подбородок дробно дрожит.
— С Лерой все будет хорошо, — говорю я, хотя сам ни в чем не уверен.
— Да-да, конечно, — Елизавета выдавливает вымученную улыбку.
Раньше я и подумать не мог, что буду испытывать сочувствие к Елизавете. Что буду сопереживать женщине, которая пробралась в мой дом и разрушила мою семью. Но жизнь, как выяснилось, крайне непредсказуемая штука. Потому что сейчас я сижу рядом с ненавистной Елизаветой и разделяю ее боль.
— Я не знал, что у Леры диабет, — слышу свой голос как будто со стороны. — Давно она… Болеет?
— Ей поставили диагноз в конце одиннадцатого класса, — женщина шмыгает носом. — Лера просила никому не говорить. Не любит, когда ее жалеют.
— Понимаю…
— Как так вышло, Тимур? — она вскидывает на меня взгляд. — Ей резко стало плохо?
— Я не знаю, — медленно качаю головой. — Меня не было рядом…
К сожалению.
"— Это так странно, — Елизавета морщится. — Лера никогда не пренебрегала своей безопасностью… Что же пошло не так в этот раз?
Я и сам готов на все лишь бы узнать ответ на этот вопрос. Не могу избавиться от ощущения, что тут есть так называемая слепая зона. Нечто важное, но скрытое от глаз.
— Лера очнулась! — взволнованный отец на всех парах несется к нам. — Мы можем зайти к ней ненадолго. Я договорился с врачом.
Елизавета подскакивает как ошпаренная. Я вместе с ней. Высокий мужчина в белом халате проводит нас по коридору и, остановившись у входа в палату, инструктирует:
— Пациентка в сознании.
— А что, есть такой риск? — полошится Елизавета.
— Риск есть всегда, — сухо подтверждает врач. — Просьба не перегружать пациентку разговорами и не нервировать ее. Сейчас самое важное — это покой.