И теперь шагала между Ричи и Беном, когда они гуськом шли по тропе. Юбка ее так мило колыхалась, и Бен, глядя на нее, ощущал волны накатившего на него чувства, такие же сильные, как спазмы в желудке. Браслет на лодыжке Беверли поблескивал в послеполуденном солнце.
Они пересекли ту протоку Кендускига, которую пытались перегородить плотиной (река разделялась примерно в семидесяти ярдах выше, а двумястами ярдами ниже обе протоки сливались), по камням, выступающим из воды на том месте, где недавно высилась плотина, нашли другую тропу и, наконец, вышли на берег восточной протоки, гораздо более широкой.
– До чего же здесь красиво, – выдохнула Бев.
– Да, неплохо, – согласился Ричи. – Мошка улетела, и ветерок достаточно сильный, чтобы сдувать комаров. – Он с надеждой посмотрел на нее. – Сигареты есть?
– Нет, – ответила она.
– Жаль, – вздохнул Ричи.
Тишину разорвал рев тепловозного гудка, и они наблюдали, как длинный громыхающий товарный поезд медленно проезжает по насыпи на другой стороне Пустоши, направляясь к грузовому двору. «Черт, а будь поезд пассажирским, им бы открылось «прекрасное» зрелище, – подумал Ричи. – Сначала – дома бедняков Олд-Кейпа, дальше – заросшие болота на другой стороне Кендускига и, наконец, перед тем, как Пустошь скроется из виду, дымящийся карьер – городская свалка».
И тут мысли его перескочили на историю Эдди – о прокаженном, который жил под заброшенным домом на Нейболт-стрит. Он выбросил это из головы и повернулся к Бену:
– Что тебе больше всего понравилось, Стог?
– Что? – Бен повернулся к нему, смутился. Пока Бев, погруженная в свои мысли, смотрела на другой берег Кендускига, он смотрел на ее профиль… и на синяк на скуле.
– В кино, придурок.