Ты гребаная сука.
Она на мгновение закрывает глаза.
Нога, которую она, выбегая из спальни, порезала об осколок разбитого флакона из-под духов, болит сильнее, чем пальцы. Кей заклеила рану пластырем, дала ей пару туфель и чек на тысячу долларов, который Беверли обменяла на наличные ровно в девять утра в Первом чикагском банке на Уотертауэр-сквер.
Несмотря на протесты Кей, Беверли выписала ей чек на тысячу долларов на чистом листе писчей бумаги. «Я где-то прочитала, что должны принимать любые чеки, независимо от того, на чем они выписаны, – сказала она Кей.
Хотя она не чувствует усталости (но отдает себе отчет, что сейчас держится только на нервном напряжении и на крепком кофе, который сварила Кей), предыдущая ночь воспринимается ею как сон.
Она помнит, как за ней шли три подростка, звали ее, свистели, но не решались подойти. Помнит волну облегчения, которая окатила ее при виде светящейся витрины магазина «Севен-илевен». Она вошла и позволила прыщавому продавцу таращиться в вырез ее старой блузы, пока уговаривала одолжить сорок центов на звонок из автомата.
Первым делом она позвонила Кей Макколл, номер набрала по памяти. На двенадцатом гудке испугалась, что Кей, возможно, в Нью-Йорке, и уже собиралась повесить трубку, когда наконец сонный голос пробормотал:
– Кто бы вы ни были, надеюсь, вы звоните по важному делу.
– Это Бев, Кей. – Она замялась, потом добавила: – Мне нужна помощь.
После недолгой паузы, Кей заговорила бодрым, окончательно проснувшимся голосом:
– Где ты? Что случилось?
– Я в магазине «Севен-илевен» на углу Стрейленд-авеню и еще какой-то улицы.
Кей отреагировала быстро, живо, эмоционально.
– Отлично! Наконец! Ура! Я сейчас приеду за тобой! Этот сукин сын! Это дерьмо! Я приеду и увезу тебя к черту на «мерседесе»! Я найму оркестр из сорока музыкантов! Я…
– Я возьму такси, – оборвала ее Бев, сжимая в потной руке два оставшихся десятицентовика.