Он и без лишних слов знал, что теперь ни один фашист, очутившийся в бою рядом с ним, уже больше никогда не станет топтать его землю. С этой минуты враги перестали существовать для Степана как люди, превратившись в безликих двуногих хищников-людоедов, подлежащих поголовному уничтожению без малейшей к ним жалости и сострадания…
Когда старшина открыл глаза, боль действительно ушла куда-то внутрь, оставив в душе лишь ненависть и жажду мести. Медленно, экономя силы, он подполз к двери землянки. Опираясь на автомат, как на палку, встал на ноги.
Дверь была от него в полушаге, и он чувствовал на своем лице теплый воздух, идущий сквозь щели между досок, ощущал запах разогреваемого супа из концентратов. «Що, швабы, устроились с комфортом? Небось, не ждете в гости кубанского казака Степана Вовка? Ничего, придется встретить!»
Сильным ударом плеча пластун распахнул дверь, сделал шаг внутрь и, вскинув автомат, прислонился к стене. Землянка была погружена в полутьму. В дальнем правом углу, отгороженном брезентом, ярко горела керосиновая лампа и виднелись две согнутые фигуры, сидевшие за столом на табуретах.
Вместе со старшиной в землянку ворвались ночной холод и болотная слякоть. Было видно, как в открытую настежь дверь заползал белесый туман и, растекаясь по полу, быстро приближался к брезенту. Один из немцев поднял от стола голову, повернулся в сторону дверей.
— Курт? — раздался голос из-за брезента."
"И тогда старшина нажал спусковой крючок. Не жалея патронов, он стрелял до тех пор, пока не повалились с табуретов на пол обе фигуры и не разлетелось вдребезги стекло лампы.
Он уже опустил было ствол, как вдруг сработало появившееся у него на войне обостренное ощущение приближающейся опасности. Вскидывая снова автомат, он мгновенно отскочил в сторону. Инстинкт самосохранения не подвел его и на этот раз: из-за брезента прямо с пола брызнула автоматная очередь. Пули ударили как раз туда, где он только что стоял, а одна даже зацепила его плечо.
Но прежде чем пластун почувствовал боль, он уже стрелял на звук чужой очереди. Он слышал, как его пули рикошетили от встречающихся на их пути металлических предметов, как трещало и звенело разлетающееся во все стороны от их попаданий стекло за брезентом. Он стрелял, пока не опустел диск. И тогда, перезарядив автомат и включив электрический фонарик, он, держась левой рукой за стену, а в правой сжимая оружие, не спеша двинулся к брезентовому пологу.
