Отстрелявшись, опер бочком, бочком, как краб, попятился от журналистов, занятых женщинами, я бросился ему наперерез, сказав нашим:
— Подождите. Сейчас. Надо кое-что выяснить.
Опер заметил меня, остановился и процитировал бородатый анекдот:
— Малой! Один ты везде живешь! Ты-то здесь каким боком?
— Что там отец? — спросил я, не ответив.
Он пожал плечами.
— По головке его не погладят, но после этого, — он кивнул на журналистов, — строго наказать не посмеют. И как они так быстро разнюхали, не знаешь случайно, а, малой?
— Еще троих преступников задержали? — задал я встречный вопрос.
— Двоих. Один еще в бегах.
— А Костаки…
— Ну и борзый ты! — Он протянул руку, чтобы взъерошить мне волосы, но я отступил. — Не твое это дело. Подружку спасли — и радуйся.
Развернувшись, опер взбежал по ступенькам и исчез за дверью РОВД. Меня, ясен пень, внутрь не пустят, сам попросил отца меня не впутывать, и я поплелся к журналистам, которые опрашивали трех матерей потерпевших, причем одна выглядела очень молодо, не старше тридцати.
А вот Алла Микова, видимо, так не считала. Она появилась на ступенях центрального входа, держа за руку насупившуюся дочь, и с решительным видом зашагала прочь. Девочка переоделась в длинное цветасто-зеленое платье, видимо, мамаша привезла чистую одежду.
Завидев журналистов, Микова сменила направление и так же решительно двинулась к ним, волоча за собой Алису. Девочка смотрела под ноги, никого и ничего не замечая. В толпу журналистов Алла вклинилась, как торнадо, чуть ли не раскидав зевак в стороны, и заявила, закрывая сумкой камеру.
— Я мама потерпевшей, это, вот, моя дочь Алиса. Сейчас мне некогда, нужно на работу. Кто захочет поговорить подробнее, вот мой адрес, — она принялась раздавать исписанные листки. — Но сразу предупреждаю: мы люди бедные.
Я подошел к друзьям, которые держались все так же стайкой.
— Алиса пережила стресс. Ей нужна новая обувь и куртка, — продолжила вымогать ништяки Микова-старшая. — И шоколад.
Оживившиеся журналисты начали фотографировать девочку, которая закрывалась свободной рукой.
— Ну не сволочь? — возмутилась Гаечка. — Лиске ж теперь жизни не будет! Шлюхой будут считать."
"Получается, Микова хочет продать свою дочь как сенсацию.