— Да верим, — успокоил я его, — сам бы заорал, когда так внезапно, да в морду.
Он уселся и заработал руками. Я смотрел на них с бабушкой — как они сидят, как движутся их локти, и понял, что напоминает процесс.
— Знаете, что вы делаете? — спросил я. — Доите кусты.
Каюк заржал и повалился на петрушку. Бабушка просто улыбнулась, и тут с дороги донесся хриплый бас:
— Эльза Марковна! Э-эй, теть Эльза!
Бабушка выругалась и пальцем указала в сторону источника звука.
— Вот он, Каналья. Деньги пропил, скотина полоумная.
— Автомеханик? — сделал стойку я.
Она не ответила, устремилась к калитке через весь огород, как боеголовка — к цели.
— Хана Каналье, — констатировал Каюк.
— Прослежу, чтобы Каналья выжил. Пригодится. — Я зашагал к ней, оставив Юрку доить куст в одиночестве.
Бабушку скрыла стена дома, за который она свернула. Донеслось сперва бормотание, потом — бабушкин командирский голос:
— Проваливай! Нет у меня ничего.
— Бу-бу-бу, бу-бу-бу.
— Ты когда обещал отдать? С февраля жду.
Я выглянул из-за дома. Над забором высился домовенок Кузя сорок лет спустя: косматый, круглолицый, то ли чумазый, то ли черный от суррогатного пойла.
— Теть Эльза, — взмолился он, подергал замызганную майку. — Трубы горят, не губите! Может, что починить надо, а? Вскопать?
— Проваливай, скотина!
Напряженная поза бабушки не предвещала ничего хорошего.
— Ба. — Она обернулась, а я кивнул на гараж.
— Некогда сейчас этим заниматься.
Каналья смолк, думая, что мы разговариваем о своем, а не решаем его судьбу.
— Так вечером пусть, — продолжил я.
— Эльза Марковна! Ну пятьдесят граммов! Ну тридцать! — Он сложил огромные лапища в молитве.
Бабушка посмотрела на меня, на него, на стену гаража.
— Тридцать! — жалобно канючил Каналья.
— До чего себя довел, тьфу! — офицер-афганец! — пробормотала она, направляясь в летнюю кухню за стопкой самогона.
— Мать со стыда сгорела, совесть пропил, мозги пропил, — доносилось уже оттуда.
Вышла бабушка со стопкой, папиросой и трубкой. Прежде чем отдать самогон, она спросила:
— Инструменты хоть не пропил?
От предвкушения Каналья аж извертелся весь. Он смотрел на рюмку, и всей душой, всем сердцем стремился в нее, как мушка дрозофила — к браге.
— Обижаешь, мать! Это святое!
— Приходи в полседьмого, — приняла решение она, — посмотришь Колину машину.
— Так она сколько стоит? Десять лет? Тяжко будет.