Бросил институт из-за мотогонок, нашел спонсора для выступлений и, мне кажется, чаще ночует в гаражах, чем дома.
— Замолчи.
…
…
Мои мысли даже не формулируются в слова из-за удивления. Я застываю на месте с поднесенной к губам чашкой и пытаюсь убедить себя, что ослышалась. Но эхо короткого грубого слова стоит между нами, как вспышка той самой разорвавшейся мины, на которую я все-таки набрела и не осознала, как именно.
— Не надо со мной, как с идиотом, — роняет Хозяин. — Не надо ни жалости, ни этой бредовой психологии для прокаженных.
Он рывком поднимается на ноги, а я инстинктивно пячусь от него.
— Что ты хотела увидеть? — он отшвыривает чашку в сторону и выдыхает с разочарованием. — Что еще придумала Марина?
Хозяин что-то цедит со злостью, я едва разбираю, но кажется он повторяет слово “мотогонки” и добавляет мата. Он дергает правый рукав рубашки и отрывает пуговицу, расслабляя манжет. Потом подхватывает мою ладонь и с силой наталкивает на свою плоть.
Боже… На нем нет живого места.
— Полегчало? — спрашивает он, опаляя воздух, которым я дышу. — Или нужно раздеться и показать всё под прожектором? А потом что? Скажешь, что пустяк?
Я мотаю головой.
— Что круче татуировок? — он издевается, поймав больной раж.
— Скажу, что вы продержались пятнадцать минут. Целых пятнадцать минут мне не было страшно наедине с вами.
Я выхожу из спальни, оставляя Хозяина наедине с собой. Он может думать, что угодно, это он завелся из-за какого-то неосторожного слова, а я не имела в виду никакой потайной смысл.
А что говорить ей? В плюс или в минус записать последнюю встречу с ее братом?
Я спускаюсь на первый этаж и первым делом поворачиваю в ванную комнату. Привожу себя в порядок: мысли — холодной водой, а тело — теплой.
Он пережил что-то страшное. Это не просто шрам или… черт, я даже не знаю, с чем сравнить. У меня нет маяков, я каждый момент знакомлюсь с чем-то невозможным и диковинным в этом доме.