Если это и впрямь отвязная подружка кого–нибудь из бугров, то будет лучше, ежели лунница вернется к владельцу вместе с носителем. А для него, Сигизмунда, самое главное сейчас — чтобы эта идиотка не сбежала. Иначе не отбрешешься потом.
С другой стороны, если девке дурной лунницу вернуть, глядишь, и успокоится. Может, ей без лунницы ходу назад нет?
Сигизмунд молча встал и, покачивая лунницу в руке (до чего же увесистая!) пошел в прихожую. Запер все замки на входной двери, а ключи сунул в карман старой куртки, что бесполезно висела на вешалке.
Ибо решил он, Сигизмунд, по доброте да мягкости, пленницу развязать. Не фашист же он какой–нибудь. Если девкины предки красных партизан на лесопилке живьем распиливали, то это не означает, что он, Сигизмунд, должен брать с них пример. Негоже это — на беззащитной сторчавшейся дуре за грехи ее предков отыгрываться.
Опять же, от лежания в связанном виде повредить она в себе чего–нибудь может. От супруги своей Натальи, гинекологически опечаленной дамы, ведал Сигизмунд: женский организм — механизм сложный и скудному мужскому уму недоступный.
И вот, глядя на себя как бы печальными глазами записного миротворца, умиляясь на собственное добросердечие, отправился Сигизмунд наркоманку от пут избавлять. Кобель к тому времени догрыз уже девкину чуню и теперь, стоя на тахте, покушался на вторую. Девка, яростно шипя, отлягивалась.
— Пшел, — сказал Сигизмунд, сгоняя кобеля.
Девка повернулась к Сигизмунду и сказала что–то.
Сигизмунд не обратил на это внимания. Приподнял ее и надел лунницу обратно ей на шею. Затем водрузил девкины ноги себе на колени и, согнувшись, стал распутывать бельевую веревку.
Конечно, полагалось бы ножом путы разрезать. Но во–первых, в доме не было достаточно острого ножа. А во–вторых, Сигизмунду было жаль губить веревку… Хорошая веревка, такую не вдруг купишь. Десять тысяч год назад за моток отдал — цена! Да и вообще трепетность была у Сигизмунда к веревкам
— от недолгого альпинистского прошлого осталась.
В человечности должно соблюдать последовательность. Иначе не человечность это, а дерьмо собачье и лицемерие херово. Так–то вот. Ворча под нос, снял и наручники. Гуляй, девка! В пределах квартиры."
"Освобожденная от пут девка первым делом за лунницу обеими руками схватилась, к груди прижала. Тут же охнула — ноги–то у нее, видать, здорово затекли.