Теперь в этой коробке хранилась, можно сказать, история страны за последнее столетие. Кроме антиквариата, были здесь шары и звезды могучего стекла сталинской закалки. Игрушки тридцатых годов, сделанные из бересты и папье–маше: олешки, медвешки и прочие головешки, а также пионерка Катя в пилотке со звездой и с мячом под мышкой. Сберегались усыпанные блестками гэдээровские шарики семидесятых годов. Хранилось и несколько жидких ублюдков, произведенных в нищие перестроечные годы. Сигизмунд с умилением вновь увидел пластмассовые снежинки — спутники его детских лет.
Водружая на макушку красную звезду, Сигизмунд усмехался: хитрый тоталитаризм заменил Вифлеемскую звезду Кремлевской. Звезда была послевоенных годов, толстая, очень советская. Она идеально гармонировала с Гимном Советского Союза. И, главное, была небьющаяся. То есть, при желании ее, конечно, можно было разбить…
Была роскошная пика — сперва из старого набора, «родная», потом гэдээровская, с колокольчиками, но обе бесславно разбились. Чего не скажешь о звезде.
Сигизмунд украшал елку и думал о том, какое это печальное занятие. По–настоящему он в последний раз радовался Новому Году в одиннадцать лет. И больше эта светлая радость его не посещала. По инерции еще несколько лет ждал Нового Года. Из–за подарков, наверное. А потом и вовсе перестал ставить елку. Одно время надеялся, что Ярополк поможет вновь вернуться в эту праздничную безмятежность. Но Ярополк был слишком мал, когда они с Натальей разошлись.
Так что после развода Сигизмунд впервые наряжал елку.
Открылась дверь. Сигизмунд замер со стеклянными бусами в руках. Поскрипев паркетом, Лантхильда сказала басом:
— Сигисмундс…
Долго молчала, бедная, охрипла, должно быть.
— Йаа–а, — с удовольствием отозвался Сигизмунд. — Привет, заключенная.
Она не ответила. Сигизмунд обернулся. Лантхильда смотрела на елку, широко раскрыв глаза. Будто не верила увиденному.
— Что, нравится?
— Терва, — начала она объяснять.
— Это, Лантхильд, елка. Йоолкис, — перевел Сигизмунд для лучшего понимания.
— Елочка–елочка, зеленая иголочка. О танненбаум, о танненбаум…
— Нии, терва, — упрямо повторила Лантхильда.
— Ты меня слушай! — рассердился Сигизмунд.