— А где ваш небритый компаньон?
— Это который?
Девушка лениво подняла глаза от своих квитанций и уставилась на меня с таким тупым выражением на лице, что я начал было сомневаться, понимает ли она, что перед ней живое существо, а не каменная глыба.
— А который вчера работал.
— А, Жорик… А его нету.
— Так. А когда будет?
Медленно, словно во сне, она подняла руку, поднесла к глазам часики и задумалась.
— Через сорок восемь минут.
Я тоже бросил взгляд на часы. Было двенадцать минут пятого. Забавная девчушка, могла бы просто сказать, что Жорик придет к пяти часам, так нет, выпендривается.
— Он точно придет? Мне имеет смысл ждать или он может и до завтра не появиться?
— Кто, Жорик? Он может, он такой.
Она снова уткнулась в квитанции, а я вышел на улицу и уселся на лавочке неподалеку. В конце концов, найти Жорика труда не составит, но нужно держать свое слово. Вчера я был здесь почти в половине шестого и обещал зайти сегодня в это же время. Так что до половины шестого небритый стукачок имеет право гулять, а уж потом я начну с ним разбираться, если нужно будет.
Просидел я на этой лавочке битый час. В четверть шестого в конце улицы показалась машина, темно-синие «Жигули», которая, взвизгнув, вывернула из-за угла и пулей подкатила к ателье. Из машины выскочил Жорик и начал торопливо запирать дверь. Похоже, боялся опоздать к визиту своего новоявленного командира. Стало быть, здорово струхнул вчера.
Через десять минут я покинул гостеприимную лавочку, унося с собой сведения о человеке, у которого есть аппаратура для ночной съемки, а также информацию о том, что испуганный Жорик и не подумал скрывать, кто это в городе завелся такой любопытный.
* * *Счастливый обладатель фотоаппаратуры для ночной съемки жил на другом конце города, и я с удовольствием совершил пешую прогулку быстрым шагом. Я вообще люблю быструю ходьбу, но когда со мной рядом была Лиля, темп приходилось снижать.
Первое разочарование не заставило себя ждать. Никита Гущин, имя которого мне назвал небритый Жорик, был в отъезде. Как выяснилось, он уехал почти две недели назад к своей невесте в Магнитогорск. Мать Гущина, худая, как жердь, изможденная и сварливая, разговаривала со мной сквозь зубы, не прерывая своего занятия — она закатывала в банки помидоры и огурцы.