Теперь, если Ринар захочет, она сделает что угодно. Он может заставить. Не важно, под дурманом дала клятву или нет, но девушка признала его власть над собой — по пальцу продолжал плестись узор.
— Ваше величество, я никуда не уеду. Я не признаю…
— Ты уже признала, Альма. Больше ничего не нужно. Ты повторила слова клятвы.
— Я не помню!
— Это не важно, — король вновь посмотрел на нее, потом потянулся, взял ее руку в свою, раскрыл ладонь, — вот это важно. Видишь?
Она видела. Видела ненавистное уже плетение, которое покрывало большую часть пальца.
— Сделайте что-то, прошу вас.
— Что? — Синегар же наблюдал за плетением с интересом. Теперь уже просто с горьким интересом. Какой смысл злиться, если сделать ничего не сможешь?
— Отмените это. Запретите мне покидать дворец. Запретите лорду Тамерли приближаться. Хоть что-то.
— Я не могу, Альма. Не. Могу. Он имел право брать с тебя клятву.
— Нет, — девушка зло выдернула руку, отходя от трона. Ей сейчас и думать было противно о том, чтобы оказаться с Ринаром в одной постели. Даже в одном с ним замке было душно и муторно.
— Я бессилен, Альма. Это правда.
— Вы должны мне, Синегар, — она никогда бы не сказала этого. Никогда в жизни не произнесла бы этих слов, сложись все иначе. Не посмела бы настаивать на возвращении долга, но сейчас все складывалось таким образом, что иначе она не могла.
Альма не знала, зачем Ринар это сделал. Не знала, и не хотела знать. Вот только слишком хорошо понимала — не перенесет возвращения в его дом. Не перенесет роли второй жены. Если именно это он для нее заготовил. Не сможет.
— Альма, я…
— Вы обязаны мне жизнью.
В глазах девочки-ангела, какой сам ее называл, горела мольба. Синегар смотрел на нее и не мог заставить себя ответить. Не мог заставить себя отказать. Он вспомнил, как именно когда-то оказался в неоплатном долгу перед ней.
В его покои тогда принесли поднос со сладостями — гостинцы одного из послов. Это был поздний вечер, а ту ночь Синегар собирался делить с Альмой.