Если бы меня спросили

И вообще, командная работа требует слаженности, а не самодеятельности.

— Справедливо. Я бы с тобой играть за карточный стол не сел. Как, впрочем, и с твоим отцом.

— Если вас это утешит, у меня есть план.

— Даже так? — встрепенулся он заинтересованно.

— Он вам точно не понравится, а мне нравится ещё меньше, но план верный.

— Я тебя слушаю, — порывисто встал Воскресенский.

— Не здесь, — качнула головой Ирка в сторону двери. — Пообедаем где-нибудь в приличном месте? Куда бы вы отвели свою любовницу?

— М-м-м… — заинтересованно промычал Воскресенский.

— Вы с Вадимом, случайно, не поссорились? Может, расстались?

Ирка засмеялась.

Ей, конечно, льстили его намёки, но теперь она уже разбиралась, что к чему — на замашки дамского угодника её не возьмёшь. Всё это пустое, Воскресенский любит сына и, вопреки всему, верит в него, наверное, больше, чем Вадим сам в себя верит. Просто так получилось. А, может, отец сознательно с ним ссорился, чтобы огородить от твари и того ада, в котором варился сам.

Но ничего, Ирка это исправит.

Постарается исправить. Вышвырнуть из их жизни суку, что всё испортила, а там уже они пусть сами.

Дело уже даже не в них — это личное.

«Хрен ты угадала, что со мной справишься!» — хмыкнула Ирка, оценив себя в зеркало ресторана, куда привёз её Борис Викторович.

Он прихватил с собой свою неизменную папочку.

Она изложила ему свой план.

— Ты уверена, что это сработает? — хмурился Воскресенский, допивая вино.

— Вы представляете, чем я рискую?

— Представляю. И мелкого, конечно, жалко, если он всё неправильно поймёт.

— Мелкий с вами одного роста, — напомнила Ирка.

— Ну, так уж я привык называть сына с детства, так и зову — мелкий. Ну что, поехали?

— Что прямо сегодня? — ужаснулась она.

— А чего тянуть? — бросил на стол накрахмаленную салфетку Воскресенский."

"— Вам не жалко? — спросила его Ирка уже в машине. — Я боялась, что вы откажетесь.

— Ещё вчера я бы, наверное, засомневался. А пару недель назад и вовсе отказался. Но тебя послушал и понял — ты права. Всё это слишком затянулось.

И я просто хватаюсь за соломинку, как это ни печально, в прямом и переносном смысле. — Он тяжело вздохнул. — Наши отношения всегда были дешёвым фарсом. Да их и не было, тех отношений. Ложь, фальшь, притворство, лицемерие, нагромождение моего отчаяния на её жадность и подлость. Может, первое время я и находил какое-то болезненное утешение в её постели. Но уже давно ничего не чувствую. Совсем.

Воскресенский замолчал, невидяще глядя на дорогу.