Но, к счастью, ведьмочка попросила избавиться только от щетины, и он тут же соскрёб её розовым одноразовым станком в её ванной.
Термометр показал немилосердные тридцать восемь и два. И сил у его бедной больной девочки осталось только на то, чтобы принять таблетку, которую посоветовали Вадиму в аптеке, запить горячим напитком, что предложили там же, и кивнуть, когда Воскресенский спросил: «Я останусь?»
Он обнял её поверх одеяла, согревая своим теплом, и говорил.
Говорил-говорил-говорил. Обо всём на свете.
Она попросила, он согласился: о себе, так о себе. Главное, что она слушала. Не прогнала, не отвернулась, не поверила всему, что ей наболтали.
— С Анфисой там действительно вышло некрасиво, — болезненно поморщился Вадим.
— Она тебе нравилась? Ты был влюблён? — гладила Ирка вены на его руке.
— Думаю, да. Тогда мне особо сравнить было не с чем, я всё принимал за влюблённость, любое шевеление в штанах. Но наши отношения — скорее, это было закономерно и предрешено, чем осмысленно.
Они вместе решили поступать в Питере, вернее, Анфиса решила — Воскресенского в Санкт-Петербурге никто не ждал, и ни один вуз не приглашал. Но тогда он не думал, что это тупо — упустить свой шанс учиться в Бауманке или МГУ из-за девчонки. Он был настолько самоуверен, что и за шанс это не посчитал, принял как само самой разумеющееся.
24
Вадим хорошо запомнил момент, когда вдруг почувствовал, что смертельно устал от капризов Анфисы, её бесконечных требований, повелительного тона, обиженно надутых губ. Устал настолько, что сказал: всё, хватит, мы расстаёмся. И ушёл, хлопнув дверью.
— Наверное, не надо было её бросать накануне выпускных экзаменов, — вздохнул он. — Вместо того чтобы готовиться, она целыми днями плакала и сдала плохо.
— Ну, это её выбор. Не думаю, что ты должен был губить свою жизнь ради капризной принцессы, — сказала Ирка. — Особенно при таком потребительском её к тебе отношении. Вместо того чтобы поддержать с Бауманкой, тянула тебя в Питер.