Савранский моргает. Шея его краснеет, как в сердечном припадке, а голос становится непривычно низким:
- Повтори, - таким я своего мужа никогда не видела.
- Легко. Ты ссышься перед своим папочкой, который может испортить жизнь не только моему отцу, но и тебе. – Чтобы немного успокоить пляшущие руки, я схватила со стола и сжала карандаш. – Кеш, ты слишком высоко взлетел. Сохранять видимость брака и при этом легально трахать свою подстилку, понимаешь, это как-то… не по-пацански.
- А мы теперь заговорили на блатном? - Скалится муж.
- Ну, может ты так лучше понимаешь? В простонародье такое называют: и сисю сосать, и писю сувать. А все вместе не бывает!
Я сжимаю карандаш. Давлю так сильно, что пальцам становится больно и только эта боль еще держит меня в сознании.
- И какие рычаги давления у тебя есть?
- Никаких, - спокойно отвечаю, и прежде чем Савранский улыбнется, добиваю, - кроме одного. Савранские не разводятся, милый.
Лицо мужа каменеет, как древняя маска. Вытянутый, со впалыми глазницами и тонкими губами он сейчас похож на страшное божество.
- Женечка ведь в курсе, что ты никогда на ней не женишься?
- Ей это и не нужно, - цедит он. – Женя другой человек, любит и ценит меня, а не мою фамилию!
- Кеш, - удивляюсь я, - да ты не только лысеешь. Ты еще и тупеешь! Господи, ты серьезно сейчас? Твою Женю можно на подиум отправлять без кастинга, и ты правда веришь, что такая девочка будет любить тебя? Ты каких сказок насмотрелся?
Муж отталкивается от стола и отходит в сторону.
- Не всем быть такими циниками как ты, - с неприязнью кидает он."
"Я смотрю на своего мужа и просто не узнаю его. Даже пьяным, даже уставшим, даже когда его отец пережил инсульт, а Кеша кормил его с ложечки и ночевал в реанимации, он казался мне более вменяемым, чем сейчас. Если такое с людьми делает любовь, то упаси меня бог когда-нибудь влюбиться!
- Ладно, - я снова кручу в руках карандаш, - все это уже перестает меня забавлять.