* * *– Я не думаю, что моя музыка принадлежит мне, – сказал Леонид неожиданно серьезно. – Я не понимаю, откуда она берется в моей голове. Мне кажется, что я – просто русло… Просто инструмент. Точно так же, как я подношу к своим губам флейту, когда хочу играть, кто-то другой подносит к своим губам меня – и рождается мелодия…
– Вдохновение, – прошептала Саша.
– Назови это так. – Он развел руками. – Как бы то ни было, это мне не принадлежит, это приходит извне. И я не имею права держать это в себе. Оно… путешествует по людям.
– Ты хорошо объясняешь, – задумчиво сказала Саша. – Я так сама чувствовала.
– Я должен попробовать в них это заронить, – добавил Леонид.
– Но почему другие жители Города не хотят нам помочь? Почему даже ты боишься признаться в том, что делаешь это?
Он молчал и сохранял молчание до тех пор, пока туннель не уткнулся в станцию Спортивную, такую же зачахшую, блеклую, натужно-торжественную и скорбную одновременно, только еще и низкую, тесную, как бинты на голове, тяжеловесную. Здесь пахло дымом и потом, нищетой и гордыней. К Саше с Леонидом был немедленно приставлен шпик, который околачивался ровно в десяти шагах от них, куда бы они ни пошли.
– Сейчас нельзя. Придется подождать. – Он притулился на каменной гостевой скамье, щелкнул замками на футляре.
– Почему?
– Ворота могут открываться только в установленные часы. – Леонид отвел глаза.
– Когда? – Саша отыскала циферблат; если все было верно, оставалось уже меньше половины отмеренного ей времени.
– Я скажу тебе.
– Ты опять тянешь! – Она нахмурилась, отскочила от него.
– Да, – он собрался с духом и поймал ее взгляд, – я хочу тебя задержать.
– Зачем?! Чего ради?..
– Я не играю с тобой. Поверь, я нашел бы с кем играть, и мало кто стал бы отказываться. Думаю, я влюбился. Надо же, как коряво звучит…
– Думаешь… Ты этого даже не думаешь! Ты это говоришь, вот и все.
– Есть способ отличить любовь от игры, – серьезно сказал он.