А днем…
Он вспомнил, какими мучительными, какими жуткими были дни, что он провел в дороге, сопровождая ее, и затем, в поместье ее мужа!
Она вышла замуж…
Он сам, своими руками, отдал Мэсси ее жениху, затем ставшему мужем!
Сам! Сам!
Охранял ее все долгую дорогу до проклятого северного баронства, где ей предстояло прожить всю жизнь. Выйти замуж за человека, подходящего ей по статусу и положению. Родить ему детей…
Это убивало, вымораживало до тонкого хрупкого слоя внутри, который в любой момент мог с хрустом поломаться, словно первый лед на реке или наст ранней весной.
Ночами, на стоянках, он не мог спать и постоянно ловил себя на жутких, неправильных мыслях, фантазиях, в соновном, сводящихся к тому, как он сейчас, наплевав на долг, честь, которая у него, сына своего отца, тоже имелась, просто войдет в ее шатер…
Она там одна. Совсем. Ее служанки спали в соседних, более скромных шатрах, а для нее каждую ночь ставили высокий, белый…
И внутри обустраивали все так, чтоб особа ее положения могла чувствовать себя комфортно.
Конечно, можно было бы останавливаться на постоялых дворах, но разве можно там с достоинством разместить такую нежную леди? Да там в самых лучших комнатах даже служанки ее не станут спать!"
"А потому на постоялых дворах только меняли лошадей, потому что до этого проклятого Единым и людьми баронства не пролегало ни одной железнодорожной ветки! И добраться туда летом можно было на лошадях, а зимой — на санях! Про такую роскошь, как автомобиль, там даже и не слышали… Вообще, в королевстве мало кто ездил на этих современных фырчащих железных конях.
Топливо не везде найдешь, по дорогам не везде проедешь… А лошадь, она и есть лошадь. Вездеходная.
Они ехали тяжелыми северными дорогами, останавливаясь на постоялых дворах и в попутных городках и деревнях, чтоб пополнить запасы провизии.
И двигались дальше.
И он сам, лично, следил, чтоб его миледи было безопасно и удобно. О, он отлично выполнял свой долг! Его леди ничего не угрожало в этом мире! Не было опасности, с которой он бы не справился! Ни одного зверя, которого бы он не победил!
Кроме него самого.
По ночам, наворачивая бешеные, постепенно сужающиеся у шатра круги по лагерю, Дон представлял, как он откидывает этот белоснежный тяжелый полог, плохо пропускающий звуки.
И заходит внутрь.
И видит свою леди, мирно спящую в походной постели. Нежную. Красивую до звезд перед глазами.
С волосами, светлыми не по-северному, разметавшимися короной по подушке.