Я ездила с ней только один раз, больше она меня с собой не берет. Говорит, даже сам воздух этого места может меня опорочить.
Джулия лишь кивнула, но тут же пожала плечами от недоумения:
— Откуда же у сеньоры столько желания их опекать?
Розабелла подобрала плоский камешек и ловко запустила в море. Он несколько раз отскочил от водной глади и утонул.
— Не знаю. Но матушка считает этих женщин великими грешницами. И печется о них. Она называет распущенность самым ужасным грехом, в котором повинна вся семья. Мне кажется, она и меня бы не пожалела! Всегда говорит, что для женщины важна кристальная незапятнанная репутация, потому что в этом и есть ее единственная добродетель.
Джулия нервно сглотнула, чувствуя, как моментально заледенели босые ноги. Что будет, если до тиранихи дойдут слухи о Марене?.. Теперь бешенство Фацио выглядело совсем иначе, уж он-то, наверняка знает собственную мать.
— И при этом привечает эту Доротею? — Джулия вдруг осеклась, что сболтнула лишнего, даже прижала пальцы к губам и виновато посмотрела на Розабеллу.
Та лишь смущенно улыбнулась:
— Не бойся, я все знаю и понимаю. — Она мягко тронула за руку: — Я ведь не такая маленькая… Не знаю, почему она терпит Доротею… Наверное, так надо. Ведь терпела всех тех женщин…
— Каких… женщин?
— Которые ходили к отцу. Некоторые даже жили здесь. В домике, куда Фацио переселил Доротею.
Джулия лишь недоуменно молчала.
— Матушка прогнала их всех в тот же день, когда умер отец. Я сама видела.
Казалось, от напряжения в голове разливался звон. А, может, это крики чаек и плеск воды… Джулия нервно моргала, пытаясь осознать все то, что только что услышала.
Розабелла легонько шлепнула ее по щеке:
— Что с тобой? Дурно? — Она соскочила с валуна, надела башмаки: — Вот я глупая! Тебя же солнцем напекло с непривычки!
Розабелла подозвала Лапушку, который послушно запрыгнул к ней на руки, подождала, пока Джулия наденет чулки и повлекла ее в прохладу грота.
Глава 31
Джулия места себе не находила. Рассказ Розабеллы теперь никак не шел из головы, и все мысли были только о Марене. Нет, она все меньше и меньше думала о том, что может сказать тираниха, переживала лишь о судьбе сестры. Лишь бы все уладилось, утряслось. Она так ждала письма, что даже потеряла аппетит.