Невеста тирана (СИ)

Она сама вынесла стул на террасу, закуталась в шаль и долго сидела, глядя на ночную бухту Щедрых даров, сумрачную и плоскую, будто нарисованную белой краской на черной бумаге. Здесь темнело удивительно быстро, нигде прежде Джулия не видела таких коротких сумерек. Она благодарила Безликого бога за то, что тиранихи не было в доме, и та не могла видеть ее через резную каменную решетку. И за то, что Розабелла не решилась потревожить в такой час. Джулия хотела остаться в одиночестве. Она видела, как вернувшаяся Альба ступила, было, на террасу, но замерла, приглядываясь, и на цыпочках вернулась в комнаты.

Она сразу уловила, что госпожу трогать не стоит. Но Джулия знала, что служанка посматривает и едва не лопается от любопытства. Она не должна видеть слезы.

Теперь было слишком много слез. Сейчас они беззвучно текли по щекам, а ароматный прохладный ветер сушил, отчего кожу щипало. Должно быть, Джулия в эту минуту совсем некрасива. Еще некрасивее, чем прежде. Она не знала, сколько правды в словах сестры, но это вполне могло объяснить возмущение тиранихи.

Недостаточно красива… Недостаточно красива для ее слишком красивого сына. А Фацио… у него просто не было выбора. Не оставалось другой сестры, хоть немного получше.

Но все это облекалось каким-то обреченным принятием. Джулия всегда это знала, всегда так думала, хоть подобное и не говорили открыто. Но лишь неумолчно восхваляли Марену, ничего не говоря о ней самой. Порой ее хвалила лишь сама сестра, вероятно, из чувства превосходства, Альба, сообразно должности, и нянька Теофила.

Джулия даже горько улыбнулась — добрая старуха просто ничего не видела из-за своей любви, она не различала сестер. В ее похвале не было лжи. И глупый поступок тиранихи с платьем теперь не выглядел таким уж глупым — она хотела, чтобы ее сын прозрел, поняв, какое чучело привез в свой дом. Возможно, она даже прочила на это место Доротею… хотя, и той было слишком далеко до Марены. Вероятно, Фацио тогда, за столом, просто не захотел чувствовать себя униженным. Делал вид, что выбрал сам, не позволил матери продолжать. И каждая изысканная фреска в этом доме теперь служила ему злой насмешкой."

"Джулия снова и снова думала о красоте. Раньше она редко мечтала о замужестве, и эти мечтания были какими-то обобщенными. Все казалось таким далеким, нереальным. Она мечтала о каком-то ощущении теплой гармонии, но не видела никаких деталей. Даже образ будущего мужа в воображении никак не складывался — лишь призрачная размытая фигура.