Как представлю ее, бедненькую, в его черных лапищах — кровь стынет. Не пара он нашей сеньоре. Не знаю, куда Господь смотрит. Говорят, ничем он не лучше своего отца. А, может, и хуже. А тот, сказывают, от людей один пепел оставлял, если что не по нраву. Как же ей, миленькой, не убиваться?
Наталина пожала плечами:
— Да люди много что сказывают. Альфи — далеко, а со страху чего не наплетут.
Товарка скривилась:
— Ой, много ты знаешь! За стены Лимоза и нос свой не совала, а все туда — рассуждать, да господ судить.
Наталина отставила кувшин на каменный уступ и уперла кулаки в бока:
— Да господа твои, дура ты распроклятая, такие же люди, как и прочие. Знаю я, от чего так убивается твоя святая сеньора Марена. От того, что терпежу не хватило свадьбы с первым женишком дождаться. Даже и ума не приложу, как теперь выкрутится... Я-то видела, как наша сеньора…
Лапушка, чувствуя напряжение хозяйки, тихо зарычал.
Джулия отвесила мерзавке звонкую пощечину:
— Растяпа. — Она кивнула второй: — Вышла вон. Посмеешь сплетни повторять — узнаю. Брату расскажу.
Девушка низко поклонилась:
— Никогда, сеньора… — и юркнула в дверь.
Было слышно, как в коридоре затихают торопливые шаги.
Джулия поставила фонарь на уступ, посмотрела в лицо Наталины:
— Так что ты видела?
Та нервно покачала головой:
— Ничего, сеньора! Клянусь, ничего!
Джулия ухватила ее за руку повыше локтя:
— А ну! Говори!
Служанка разревелась, но эти слезы не тронули. Она хлюпнула носом:
— Видела, как второго дня сеньор Марки ночью под окно сеньоры Марены приходил.
— Дальше!
— Дальше — ничего. Безликим богом клянусь! Больше ничего!
Джулия тряхнула служанку:
— Кому еще вздор говорила?
Та качала головой, бухнулась в ноги:
— Никому! Жизнью клянусь, сеньора Джулия! Никому не говорила! И не скажу! Пусть язык отсохнет, если лгу! Глупая я! Глупая! Только не прогоняйте, сеньора!
Джулия убрала руку, преодолевая инстинктивное желание вытереть ее о платье:
— Если услышу хоть одну сплетню — буду знать, откуда она.